Павлик и сам не мог понять, почему он заговорил о Хохлакове, да еще таким деланным тоном. То ли его раздражала наивная восторженность Беллы, напоминающая прежнюю его слепоту, то ли он играл перед ней в этакую циническую взрослость.
— Ну что вы, Белла!.. — сказал он покаянно. — Я вовсе не хотел… — Фраза не складывалась, Павлик взял маленькую руку девушки и слегка пожал.
Они подошли к дому Беллы и остановились возле калитки, Павлик все еще держал руку Беллы в своей.
— Не сердитесь на меня, — сказал он. — Вы очень славная, мне хорошо и легко с вами…
Светлые глаза Беллы как-то странно, выжидательно и напряженно глядели на Павлика из темноты.
— Что вы, Беллочка? Что вы так смотрите?..
Павлик не договорил, судорожным движением Белла подалась к нему, что-то умоляющее было в ее поднятом к нему лице, в преданном, жалком взгляде. Затем выражение лица девушки вдруг изменилось, в нем будто омертвело что-то, может, оттого, что закрылись глаза; она взяла Павлика рукой за шею, притянула к себе и прижалась полуоткрытым ртом к его губам.
Чуть задохнувшись, Павлик осторожно освободился от ее рук и губ. Он был взволнован и тронут внезапным порывом девушки, но одновременно возникло в нем какое-то жесткое чувство протеста.
Пусть он нравится Белле, поступила бы она так, если бы они встретились в Москве, в мирное время? Нет! Это было одним из тех послаблений, которые люди позволяют себе, оправдываясь войной. Таким вот ослаблением нравственного и морального начала оскорбило его письмо Кати. Толкнуться в училище с черного хода, «воспользоваться моментом», отказаться от почти приобретенной профессии ради сомнительного дара, а потом, когда сорвется, все свалить на войну… Это было явлением того же порядка, что и броситься очертя голову навстречу случайному, непроверенному чувству без страха перед ошибкой и раскаянием — война все спишет. Будто самое слово «война» уже содержит в себе искупление любого проступка. И почему-то этому особенно легко поддаются люди, почти не затронутые войной, вроде Кати или вот этой девушки. А вот Оля, по которой война прошлась колесом, не попустит себя, не сделает ничего такого, что пришлось бы оправдывать войной…
— Почему вы молчите? — встревоженно спросила Белла и убитым голосом добавила: — Я вам не нравлюсь?
— Нравитесь, вы милая, чудесная девушка, — сказал Павлик, в эту минуту он куда больше нравился самому себе. — Но я не признаю поступков, которые совершаются только потому, что сейчас война. А мы с вами даже не на войне. Просто рядом нет мамы, московской квартиры, привычного и сдерживающего обихода…
— А почему вы не объясняете этого другим? — обиженно проговорила Белла.
— Чем же, например?
— Любовью! — это прозвучало важно, чуть неуверенно и очень по-детски.
Павлик усмехнулся:
— Не слишком ли быстро? К тому же я женат и люблю свою жену.
Белла пристально посмотрела на него в темноте:
— Если вы действительно так любите жену, от души желаю, чтобы она разделяла ваши взгляды на войну и человеческие обязанности!
Это прозвучало уже совсем не по-детски, удар был нанесен сильной женской рукой и с чисто женской интуитивной меткостью.
— Я желаю ей того же, — произнес Павлик тихо и серьезно.
Белла протянула ему на прощание руку:
— Спасибо за правду!
— Спокойной ночи! — мягко сказал Павлик.
Он уже порядком отошел от дома Беллы, когда вслед ему, из-за штакетника, через всю ночь пронеслось звонко, отчаянно и нежно:
— Я все-таки вас очень люблю!..
В городской комендатуре Павлику сообщили адрес наборщицы районной газеты Анны Самохиной. Московская улица находилась где-то на краю города, и Павлик долго блуждал среди обгорелых, разрушенных домишек, но отыскать ее никак не мог. Вконец отчаявшись, он постучался в первый попавшийся дом, в котором угадывались некоторые признаки жизни. Ему открыла заспанная девчонка в валенках на босу ногу, с голыми, красными коленками.
— Московская?.. — девчонка зевнула, поглядела куда-то мимо Павлика. — Что за церквой?.. Да она сгоревши…
Но улица сгорела не вся, в конце ее уцелел довольно большой дом под железной крышей. Около дома толпились раненые, кто на самодельных костылях, кто с палочкой, у кого рука в лубках, у кого подвешена на грязном бинте. Над маленькой, криво прибитой фанеркой — «Питательный пункт» — возносился огромный щит с изображением седовласой, неистово-прекрасной женщины, простершей вперед руку и посылающей сынов своих на смертный бой.