— А вам зачем Анька занадобилась? — подозрительно спросила Настя. Она стирала белье в корыте и сейчас, разговаривая с Павликом, вытирала фартуком большие, мертво-белые, размокшие в мыльной воде руки. Юбка сползла с ее костлявых бедер, под вылинявшей кофточкой едва ощущалась тощая, плоская грудь, но смуглое лицо женщины с глубокими западинами глазниц и худыми висками было все же красиво, какой-то южной, нерусской красотой. Возле корыта крутилось несколько ребятишек, но стирала женщина не на своих детей, а на военную братию: на веревке висели голубые трикотажные рубашки и кальсоны, байковые и бумажные портянки.
Павлик объяснил, что хочет предложить Анне работу.
— Она тут недалеко живет, а только без пользы это вам, товарищ лейтенант!
— Почему так?
— Да потому… Анна с большим начальством вращается, к ней не подступишься.
— Вон что! Ну, я все-таки попробую…
Женщина колебалась, ей вроде не хотелось называть адрес сестры, но что-то толкало ее под руку:
— Колпинская, сразу за почтой.
— Номер дома?
— Какие сейчас номера! Беленький такой домик под синей крышей, и крылечко новенькое. На задах почты, вы его сразу приметите.
И верно, Павлик легко узнал со слов Насти небольшой, опрятный домик под свежекрашеной, очищенной от снега синей крышей, с новеньким, пахнущим смолой крылечком. На окнах висели кружевные занавески, стояли горшки с геранью и кактусами, казалось, война нарочно пощадила этот уютный, чистенький домик, чтобы сильней тосковали люди по порушенной мирной жизни.
На ступеньках крылечка сидела дряхлая старуха и жевала хлебный мякиш, крошки усеивали грудь и натянутую между острых колен юбку.
— Самохина здесь живет?
Старуха вынула изо рта недожеванный хлеб и несколько раз кивнула головой.
Через просторные сени, хорошо и духовито пахнущие сушеными травами и кореньями, Павлик прошел в небольшую, опрятную кухоньку. Навстречу ему из-за побеленной насвежо печи выступила молодая, статная, несколько раздобревшая в плечах и бедрах женщина. На ней была синяя шевиотовая юбка, белый передничек и легкая шелковая блузка.
— Вы — Анна Самохина? — спросил Павлик, уж очень не соответствовала эта «купеческая дочка» его представлению о наборщице.
— Я, — проговорила женщина, и ее карие, немного навыкате глаза лениво скользнули по Павлику.
— Работали наборщицей?
— Было дело… А вам к чему?
— Хотим вам работу дать в нашей типографии.
— А мне не требуется, — сказала женщина, и что-то похожее на усмешку мелькнуло в ее выпуклых, ярких глазах.
— Зато нам требуется. Приказ коменданта знаете? Так вот…
— А вы потише, — перебила женщина, хотя Павлик и не думал повышать голоса. — Тут люди отдыхают!
— Кто бы там ни отдыхал, — спокойно сказал Павлик, — а вы должны подчиняться приказу коменданта…
— Не запугаете, покрупнее есть начальство!.. — очень громко сказала женщина, и Павлик понял, что она старается привлечь внимание кого-то, находившегося за плотно прикрытой дверью в соседней комнате.
— Одним словом, завтра к девяти выходите на работу. Комсомольская, 39… Иначе вас приведут под конвоем!.. — добавил Павлик, и голос его задрожал. Ему вспомнился весь путь, приведший его сюда: раненые, томящиеся в длинной очереди; женщина, уходящая в никуда; вдовая Тарасиха; замученная прачка, сестра этой кормленой бабы.
— Да что ж это такое! — воскликнула женщина, в голосе ее звучал испуг. — Пришли в чужой дом да еще грозитесь!..
— Что за шум? — послышался из другой комнаты хриплый, не прокашлянный со сна голос.
Женщина метнула на Павлика короткий, торжествующий взгляд:
— Да вот пришел военный, грозит мне, под конвоем, говорит, поведут!
— Кто такой? — спросили из-за двери.
— Не знаю я, вроде лейтенант!
— Эй, товарищ лейтенант! Освободите помещение! Вам это старший командир говорит!..
— Я вас не вижу и не знаю вашего звания. Но если Самохина не явится завтра на работу, сюда придет комендант, и вы сообщите ему и ваше звание, и все остальное.
Женщина с надеждой смотрела на дверь, но дверь молчала. В тишине громко тикали ходики. Полные губы женщины дрогнули, она медленно опустила голову. Павлик повернулся и вышел из дома…
На следующее утро в наборном цехе, отделенном от редакции фанерной перегородкой, воцарился дух галантности: там работала новая наборщица, и Петров с Енютиным состязались в деликатном обхождении.
Павлик поначалу не узнал в скромно одетой, миловидной женщине, склонившей над кассами повязанную темной косынкой голову, вчерашнюю «купеческую дочку». Она смыла с лица краску, открылось ее настоящее лицо, совсем молодое, матово-белое; под выпуклыми, красивыми глазами Анны кожа слегка морщилась, это не старило ее, но, говоря о пережитом, сообщало лицу осмысленность и человечность.
— Здравствуйте, товарищ лейтенант, — сказала Самохина мягким, грудным голосом, вскинула и тут же потупила большие, под густыми ресницами глаза.