Она что-то сказала но что именно? и к кому я обращаюсь? фраза вроде бы сложена где-то внутри, я чувствую её клокотание, как она бьётся, я даже слышу, как она звучит, но слова спутались: в попытках хоть что-то выговорить выходил только невнятный и неразличимый лепет, словно весь интерьер и каждая его часть в отдельности противились её речи. С головы до пят тело сковано, словно облачённое в скафандр – с одной только возможностью дышать и видеть, что происходит вокруг. Где моё тело? Я поражена чем-то, что не даёт мне шанса сделать хоть маломальское движение. Застыла, заворожена, заклята, заговорена. До того, как я оказалась здесь, нечто явилось сюда, произнесло магические слова, и мои собственные слова стали глухи и немы в этом месте. Где-то в горле – в трахее, в глотке, у самого нёба – застрял крик. Катастрофа пряталась, неуклюже ютилась за застывшими в безвременье вещами она была больше чем все эти вещи она простиралась дальше чем всё что только можно вообразить и не она пряталась а я не могла в достаточной мере узреть всё её великолепие всё её не-представимое существо, лилась холодным и липким потоком вдоль стен; отец продолжал повторять те же слова, а мать, не моргая, пялилась из окна – глаза её, замершие фотографической вспышкой, сверкали маленькими огоньками, мерцали остро двумя выточенными камешками, сдавленные в себе, как неживые; упрямый, упорный взгляд, направленный строго на сновидца, будто именно в этом взгляде сновидец вспоминает о собственном присутствии, понимает, что он в этом сновидении просто гость, бесправный участник. Чувство, что наступает нечто ужасное, с каждой секундой росло, становясь невыносимым; начинало казаться, что катастрофа должна стать не апофеозом накапливающихся предчувствий, но актом высвобождения, будто смысл катастрофы именно в том и заключается – измолоть и стереть под чистую эффекты собственного ожидания, взорвать в аннигилирующем вопле само это ожидание, эти вещи, этот интерьер и обязательно уничтожить этот неживой взгляд, поскольку даже катастрофа понимает, покуда у неё есть мозги, что страшнее её может быть только предваряющее её забвение.
<p>«Ты знаешь…»</p>Ты знаешь, какие у меня родители. К концу школы я их терпеть не мог. Ещё никому я не признавался, что к маме с папой душа моя испытывает одно только отвращение. По традиции, конечно, я должен быть им благодарен, но есть несколько пунктов, из которых, лично для меня, следует, что любить мне их не за что.
<p>Признак реальности</p>
