Пазл без рисунка полностью

Шаги умолкли.

Инна затянулась и мечтательно посмотрела в сторону.

Солнце начало понемногу освещать пространство на лестнице. Грязные ступени, грязные стены. Это напоминало закулисье провинциального театра, где сцена и изнанка сцены качественно почти не отличаются.

Инна выпустила дым. Она курила элегантно, будто годами оттачивала этот навык.

– На кого учишься? – спросила Инна.

– На регионоведа.

– Кого-кого?

– Регионовед. Даже не спрашивай, я сама не знаю, что это такое.

Инна хмыкнула.

– Я и сама не очень понимаю, на кого учусь, – сказала она. – Все говорят «юриспруденция», будто знают, о чём идёт речь, хотя, на самом деле, это какая-то херня. Я уже успела несколько раз пожалеть о том, что поступила сюда.

Кристина пожала плечами.

– Получается, никто не понимает, где оказался?

– Нет, ну, есть уникумы, которые что-то да смыслят в том, что здесь творится, хотя, знаешь, всё это брехня. Никто ничего не понимает, а кто говорит, что понимает, боится признаться в этом.

По крайней мере, я не одна в этом бедствии, подумала Кристина. Причём нельзя было не заметить, что Инна лукавила: она отчётливо понимала, где оказалась; от невозможности что-либо изменить теперь её мучил панический ужас, что жизнь так и продолжится; застыло время, охваченное великим кольцом самозабвенного мироздания; невыносимая скука, граничащая с сумасшествием. Кристине стало не по себе.

– Пойдём? – Инна потушила сигарету – вдавила окурок в стену, оставив чёрный след.

Кристина выдохнула дым.

Кристина начала сомневаться, что это нужная аудитория. Хотя… если немного приподняться на цыпочках и взглянуть поверх голов на табличку над дверью, вроде бы, номер тот, и никакой ошибки нет, тогда откуда тут столько людей? Девушка часто оглядывалась по сторонам, ощущая себя героиней шпионского триллера. Ты не в фильме. Фраза ненароком выскочила из узелков памяти; бычок шмякнулся об асфальт, пока армия из новоизбранных студентов направлялась к универу; солнце слепило глаза, и воздух тёплыми массами уплотнялся вкруг её тела. Она шла навстречу тому, чего никак не ожидала; она направлялась прямо к ней, к тёмному платью, сверкающему в лучах бессердечного божества, к выверенно-тонким, будто искусственным, чертам лица, к изящной фигурке, без пяти минут растворяющейся в воздухе; она продолжала идти, не подозревая совершенно, что её ждёт; зритель кричит, чтобы герой не открывал дверь, не заходил в ту страшную комнату – ведь если бы персонажи хоть раз послушали, что им твердит всезнающий зритель, то ситуация приняла бы иной оборот, история закончилась бы хорошо, и все отправились по домам. Кристина прислонилась к стене. Она не имела ни единого понятия, кто в её случае является зрителем. Соседка из общаги… парень, вышедший навстречу прямо из средоточия солнечного света… мама с папой… они относились к той аудитории, чьё слово служит неоспоримым мотивом действий персонажа… нельзя быть одновременно зрителем и персонажем… тогда я тоже начну совершать ошибки…

Как на вокзале.

Не хватает ещё объявлений из громкоговорителя.

Теперь всё серьёзно; всё по-настоящему.

Выспренность выражений прикрывала крайнюю обеднённость моего существования. Покончив с подачей документов, я торчал дома. Целыми днями. Я ловил дзэн. А он куда-то сваливал. Я находил в этом замершем времени своеобразное очарование и редко возвращался к мысли о том, что баллы по экзаменам дадут хоть какой-то шанс поступить на бюджетное место. Меня это практически не трогало. Я не сгрызал себе ногти, не рвал волосы. Словно монах-отшельник, почти не выходя на улицу, я занимался своими делами: сидел в интернете, читал, смотрел фильмы. Я приврал, что не видел никаких целей в жизни. Есть у меня одна мечта. Смешно, конечно, но я хочу стать радиоведущим. Не диктором, замогильным голосом проговаривающим новостную хронику, а настоящим ведущим, тараторящим в микрофон всякую чепуху, лишь бы разбавить царящую в эфире глухомань.

В этом мире.

В новом мире, что шокировал своей новизной только потому, что тщательно прятался за другим, многократно уменьшенном в масштабах мирозданием.

В пустом мире.

В пространстве бесцветном, бессмертном, невесомом, выжженном дотла далёким светилом.

Только струяющийся по радиоканалам голос может заставить вновь пульсировать зачахшую жизнь.

Радио по-другому объединяет мир. Оно собирает то, что по природе своей не может собраться. Не подходящие друг другу части – радио, как дух, парящий над бездыханными телами, совмещает несовместимое, создавая тот же окружённый картонной стенкой мир.