Невыносимей всего то, что мы постоянно рядом. На дистанции взгляда, в диспозиции ролей в этой круговерти; мы части рутины, мы и есть, поверь, эта самая рутина. Каждый день я вижу тебя, наблюдаю за тобой, уверенная, что ты не видишь и тем более не чувствуешь моего взгляда, которым я изучаю твоё лицо и твою фигуру, твой каждодневный наряд. При таких ножках тебе очень идут юбки. Ещё джемперы. Их тонкая ткань облегает твоё гибкое, стройное туловище. Мешковатые свитера чересчур грубы для твоего стана. Я уже говорила, что это невыносимо, постоянно находиться рядом с тобой, однако, стоит тебе хоть раз не появиться на учёбе, становится намного хуже. Никакая память не в силах восстановить твой образ. И слава богу. Была бы я в силах представить тебя во всех деталях, то это означало бы, что теперь нас с тобой ничего не связывает, что ты окончательно поселилась во мне, став очередным периодом жизни, главой биографии, которую хочется перелистнуть, чтобы наконец узнать, что было дальше. Гадость… Но каждое воспоминание о тебе страдает неизлечимым изъяном, в твоём образе находится неустранимый элемент, который и заставляет меня изнывать от тоски, что тебя нет рядом со мной. Вспоминая тебя, я начинаю тебя забывать, и это приносит мне нестерпимую боль. А в боли этой – наслаждение.
<p>Паттерны</p>Откровения марионетки, которые никогда не прозвучат из её уст, ибо уста её – чужие уста, да и сама марионетка представляет собой вещь несобственную.
Стать живым – этого я боялся.
Блестящий, почти огненный взгляд, вышедший ко мне из декоративного леса. Он звал к себе, а я ничего не мог ответить, лениво поддаваясь соблазну. Это не походило на нас с тобой. С Валей меня связывал инстинкт. А ты… слов не нахожу.
<p>Пекло</p>Когда глаза привыкли к свету, Кристина встала с раскладушки; та скрипнула, будто поздоровавшись с девушкой. Только не хватало мне приветствований от машины по производству сколиоза. Спина начинает напоминать горную тропу, позвонки гудят. И всё-таки я свыклась. Если прямо сейчас мне подарят кровать, я стану воротить нос, ведь нет ничего лучше раскладушки. Дура. Небо за окном едва окрасилось розовато-молочным цветом, напоминая речную заводь, а в манящей прохладе, заползающей в комнату через открытую на балкон дверь, угадывались нотки предстоящей полуденной жары, что связано было отнюдь не с перцептивной, а с рассудочной системой: впечатанные в мозговую корку рефлексы как всегда оповещали, чем грозит сегодняшняя погода, что даёт основания полагать, что погода – это скорее привычка, чем объективное состояние бытия. Бытие само похоже больше на привычку, чем на что-либо ещё; оно и есть привычка. Так или иначе, Кристина действительно привыкла, что в Волгограде жара – это навязчивая мысль, свербящая каждый из возникающих в сознании образов, и сколь бы ни была свежей ночь, жара постоянно норовит напомнить о себе, если не воспринимать жару как вечное припоминание о её собственной персоне, потому что когда жара полностью вступает в свои владения, припоминать уже нечего. Кристина зевнула и поплелась в ванную проснуться так трудно что завидуешь Сизифу ведь ему не надо было спать не надо было переживать это состояние из раза в раз он просто катил камень потом камень катился Сизифу буквально было не до сна он превратился в фигуру по ту сторону сновидений; по пути она заглянула к Свете – та спала в своей комнате, являющейся одновременно и залом, зашторенной тугими, тяжёлыми кусками тканей, которые выполняли функцию занавесок, из-за чего внутри царил вполне натуральный, ощутимый полумрак, как парадокс или вещь-в-себе, наперекор солнцу, которое поднималось сейчас над землёй, превращая небосвод в речную заводь. Света всегда зашторивала окна – днём от света, потому что квартира находилась на солнечной стороне, а раскрывать занавески ночью не было никакого смысла. Это также одна из особенностей Волгограда. Летом почти каждая квартира перевоплощается в камеру обскура.
<p>Прекрасная религия</p>
