Тот день был первым, когда они с отцом затопили печку не для уюта, а именно затем, чтобы прогреть дом, и когда Руслан в прямом смысле на собственной шкуре ощутил, как разнятся центральное отопление и печное. Дрова на всю зиму он отцу, конечно, закажет, это не вопрос… Но все же обязательно надо придумать, как забрать батю к себе.
После обеда они пили чай с вишневым пирогом, испеченным специально для Бориса Васильевича одной из соседок. Его любили все соседки, особенно одинокие, над чем Рус иногда беззлобно подшучивал, а отец смущался как мальчишка и всерьез принимался уверять сына, что «нет, ничего такого». Но пирог был отменным, и Руслан, соскучившийся по домашней выпечке, съел, презрев все ограничения, больше трети.
«Вытопчу лишние калории на танго», – решил он про себя, а вслух сказал:
– Эх, до чего же вкусно! Передай Наталье Михайловне, что она волшебница.
– Передам обязательно, – кивнул отец, подкладывая ему еще кусок. – Она будет счастлива…
И добавил после паузы:
– А помнишь, Русь, какие великолепные пирожки пекла Галя?
– Галя? – он даже не сразу понял, о ком речь.
– Твоя мама. У нее пирожки со всеми начинками удавались… – вздохнул Борис Васильевич. – С вишней, с мясом, с картошкой, с яблоками, с грибами… Но я больше всего с капустой любил. А ты с чем? Из маминых?
– Я? – растерялся Руслан. Некоторое время раздумывал, что ответить, и в итоге все же сказал правду:
– Бать, я не помню маминых пирожков. Насколько припоминаю, она вообще никогда ничего не пекла. Да и готовила мало. Мы в основном еду из кулинарии ели.
– Вот, значит, как? – покачал головой Борис Васильевич. – Это грустно…
– Еще как грустно, – согласился Рус. – Я все детство Володьке завидовал. У него то мама, тетя Света, то бабушка вечно что-то вкусное готовили… Тебе еще чаю налить?
– Нет, спасибо, хватит, пожалуй, – рассеянно ответил отец. Он словно глядел куда-то сквозь стену – так всегда бывало, когда Борис Васильевич задумывался.
– А я выпью еще чашечку, – решил Руслан.
– Да на здоровье.
Отец подвинул заварочный чайник, чтобы сыну не пришлось вставать, помолчал и потом сказал с такой интонацией, словно просил о чем-то:
– Ты вот что, Русь… Не сердись на маму. Ей ведь после… после того, как мы расстались, очень тяжело пришлось. И работала, и тебя растила…
– У тети Светы трое детей, – заметил Руслан. – И ничего, справлялась как-то.
– У Светланки был Костя, и мама с ними жила, – возразил отец. – А Галя растила тебя одна. И помочь ей было некому. Разве можно ее в чем-то винить?
– Да я не виню… – пробормотал Руслан. Ему стало не по себе: они затронули скользкую тему родительских взаимоотношений, которой он все это время старательно избегал. Хотя… почему бы и нет? В конце концов, рано или поздно поговорить об этом все равно придется. И лучше уж, как выражается его коллега Вадим, проглотить лягушку сразу, чтобы потом больше к этому не возвращаться.
– Видишь ли, Русь, – продолжал тем временем отец, – твоя мама действительно была непростым человеком. Но ее можно… Нет, не можно, а даже нужно понять. Тебе это необходимо.
– Тогда расскажи мне о ней, – попросил Руслан. – О ней… И о вас. Ведь я, собственно, ничего не знаю. Действительно практически ничего!
– Хорошо, – неожиданно согласился отец.
И неторопливо начал рассказ. А Рус слушал мягкий, хорошо поставленный голос отца – сказывался многолетний учительский опыт, и перед мысленным взором постепенно возникала, прорисовывалась, проявлялась, как старая фотография, простая, типичная и грустная история. История женщины, которая произвела его на свет и вырастила, которую он любил, но к которой у него до сих пор был длиннющий список претензий. И которая любила его так сильно, что ему нередко становилось тесно и душно от этой любви.
