Конечно, дома вся семья жила в ритме папиных новых проблем, радостей и разочарований, включая его поездки в Москву на кандидатские экзамены (мы все по-новому приобщились к немецкому языку), а также архивные поиски и находки. Отец очень любил Гоголя (у него есть несколько статей о его языке), но считал, что он более чем за столетие уже хорошо изучен, а потому искал другие интересные по языку материалы, ярко характеризующие историю общественной мысли провинциальной Полтавы. Тогда он интересовался педагогической дискуссией, в которой главным застрельщиком был известный педагог и писатель Антон Семенович Макаренко. Но отца, видимо, смущал слишком пролетарский пафос государственного воспитания, который отстаивал Макаренко. Когда же ему в руки попали дневниковые записи, письма и статьи В. Г. Короленко, он с радостью нашел в его лице своего полного единомышленника, и именно этот автор совершенно очаровал его своей искренней правозащитной деятельностью и всегдашним противостоянием черносотенной дикости. Одно время папа приходил домой после архивов с очередными цитатами из Короленко и заражал всех нас своим восхищением, иногда вызывая их бурное и долгое обсуждение. Помню, как далеко за полночь засиделись вместе с дядей Ваней Колькины ребята-студенты, обсуждая проблему различия в этносознании славян – украинцев, русских и поляков, поднятую В. Г. Короленко (как известно, сам он имел все три генетических истока и тесное общение с ними). Она оказалась очень близкой Колиному тезке-«футболисту» (по фамилии Забыйворота), да и ярому спорщику Вове Сезонову, который тогда жил у нас. Зная Владимира Галактионовича еще лично и тем более зная его семью, наша бабушка только подтверждала собственным отношением папины впечатления. В общем, сначала «Галактионыч» стал «внесценическим» членом нашей семьи, а уже потом стилистический синтаксис его пламенных речей закономерно предстал предметом отцовского специального интереса. Папин выбор горячо одобрил, став научным руководителем диссертации, его старый профессор Иван Васильевич Устинов, который к тому времени уже был реабилитирован и вернулся к работе в Московском педагогическом институте (тогда имени Ленина). К сожалению, мне неизвестно или просто не помню, в какие годы точно сидел Иван Васильевич, но знаю, что ему при аресте пришлось очень несладко: его избивали шомполами, выколачивая оговоры коллег-профессоров.
Разумеется, весь последний школьный год в нашем доме остро стояла проблема моего выбора будущей профессии. По этому поводу мнения, советы и рекомендации были самые разные, в том числе и у моих педагогов. Но музыку я всегда воспринимала только как сугубо личное дело, удовольствие для себя прежде всего, и никогда не представляла себе ее как дело жизни, а в самом конце десятого класса вообще вынуждена была с грустью исключить музыкальные занятия из своего плотного графика. Дело в том, что выпускные экзамены в музучилище по времени совпали с экзаменами на аттестат зрелости, а потому я не решилась рисковать и отложила получение музыкального диплома на будущее. Ольга Васильевна, несмотря на разочарование моим решением не экзаменоваться даже по фортепиано, заверила, что все это можно сдать в следующем году.
Хотя я действительно любила разбираться в любых логических задачках, обожала геометрию и тригонометрию, но технических вузов побаивалась из-за черчения и физики. Одно время, столкнувшись с медициной, я даже хотела стать врачом, о чем мечтали для меня убежденные поборники этой профессии в нашей семье – дядя Ваня с Мариной. Если бы в те времена была возможность домашнего видео, обязательно сняла бы крупным планом страстные пропагандистские речи своего дядюшки: «Та що цэ за дивча, оцэ дурнэ так дурнэ!!! Хиба трэба було дэсять рокив радуваты батькив успихамы та заробляты цю мэдаль, щоб пийты вчитыся на брэхологычный факультэт? Навищо? Люды плачуть вид боли, люды задыхаються, люды падають та ломають рукы-ногы, кожный дэнь жинки рожають, захворюють мали диты, а ты що робытымэш? Ля-ля-ля?» («Да что же это за девчонка, вот уж глупое так глупое! Разве нужно было десять лет радовать родителей успехами и зарабатывать эту медаль, чтобы пойти учиться на брехологический (так он насмешничал над филологией) факультет? Зачем? Люди плачут от боли, люди задыхаются, люди падают и ломают руки-ноги, каждый день женщины рожают, заболевают малые дети, а ты что будешь делать? Ля-ля-ля?»). Но меня приводила в дрожь перспектива с первого курса работать в морге, да и вообще казалось очень страшным и героическим решением посвятить свою жизнь человеческой боли и страданиям, к которым, как знала я себя, никогда бы не смогла привыкнуть.
