— Не надо, Эгмемон, — всхлипнул Джим.
— Тогда сами идите к нему, он в кабинете, — сказал дворецкий. — И тоже грустный: соскучился по вас.
— Откуда ты знаешь? — спросил Джим, поднимая мокрое лицо.
— Тут и знать ничего не надо, — сказал Эгмемон ласково, вытирая своими белыми перчатками щёки Джима. — Я приносил ему чай, а он стоял у окна и смотрел… А из окон кабинета виден балкон.
Джим поднял лицо, и ему показалось, что в этот момент от окна кабинета кто-то отошёл.
— Нет, я не буду его беспокоить, — сказал он. — Милорд работает.
— Да ничего он не работает, — убеждённо сказал Эгмемон. — Сидит, уставившись на экран, и ничегошеньки не делает!
— Может быть, он думает, — предположил Джим.
— О вас, мой миленький, о вас! — улыбнулся Эгмемон. — Идите, идите к нему, хватит здесь мёрзнуть.
— Я ещё постою пять минут, — сказал Джим. — Звёзды такие красивые…
— Всё, всё, нечего вам тут делать, — проворчал Эгмемон, слегка обнимая Джима за плечи, чтобы увести с балкона. — Звёзды — это хорошо, но вот если вы простудитесь, будет плохо! Вам нельзя сейчас болеть. Идёмте!
Он увёл Джима с балкона. Сняв плащ, Джим всё же решился подняться в кабинет к лорду Дитмару, но долго медлил у двери, пока не услышал его голос:
— Кто там топчется? Входите! Эгмемон, это ты?
— Это я, милорд, — сказал Джим, входя и застенчиво прислоняясь к дверному косяку. — Извините, что побеспокоил.
Лорд Дитмар сидел в своём кресле с высокой спинкой, перед ним светился экран и лежала клавиатура. Он был в рубашке и жилетке, без перчаток, на столе стояла чашка остывшего чая. Откинув голову на спинку кресла, он сказал:
— Входи, счастье моё… Ты нисколько меня не побеспокоил. Я написал всего полтора абзаца, и дело застряло. Может, ты меня вдохновишь. Иди сюда, мой милый.
Джим сел к нему на колени и прильнул к нему скорее как к отцу, чем как к спутнику. Лорд Дитмар тихонько целовал его то в висок, то в ухо, то в бровь, обнимая его одной рукой, а другой поглаживая по волосам. Его тепло снова окутало Джима коконом счастья, и даже Бездна за окном была уже не так страшна: Джим был защищён объятиями Печального Лорда и крышей его дома. В камне невысоким жёлтым пламенем потрескивали шарики белого алпелитума*, похожие на огромный попкорн, на стеллаже с книгами вздрагивал золотистый отблеск, и поблёскивала диадема, пересекавшая лоб лорда Дитмара яркой серебристой полоской.
После визита Джима лорда Дитмара вдруг посетило вдохновение, и он писал до полчетвёртого утра. А уже в восемь они получили новость: в пятом кайанчитумском натальном центре Альмагир произвёл на свет сына — в день смерти другого его сына, Фалкона. Уже в десять они были с цветами в его палате и увидели сосущего бутылочку малыша и плачущего от счастья лорда Райвенна. Альмагир устало улыбался, и его взгляд, обращённый на сына, мягко сиял тёплым светом.
— Как всё прошло? — спросил лорд Дитмар.
— Всё хорошо, всё благополучно, — ответил лорд Райвенн, смахивая слёзы и улыбаясь. — Никаких осложнений, всё просто чудесно. Признаюсь, я не ожидал получить такой подарок — в мои-то годы! Спасибо тебе, любовь моя! — И он с жаром поцеловал Альмагира. Склонившись над ребёнком, он умилённо проговорил: — Ты моя прелесть, моё чудо! Мы уже выбрали ему имя — Эсгин.
— Альмагир, отец, я вас поздравляю, — сказал Джим. — Я счастлив за вас.
— Спасибо, дорогой. — Лорд Райвенн привлёк к себе Джима и приложил руку к его животу. — Ну, как мы себя чувствуем? Знобит, тошнит?
— Это уже почти прошло, — ответил Джим. — Всё хорошо, отец.
— Ну, я рад. — Лорд Райвенн поцеловал Джима в лоб. — Чтобы всё так было и дальше! — Снова склонившись к своему ребёнку, он улыбнулся. — И вы скоро получите такой подарок, дорогой Азаро.
— Даже два, — заметил Джим.
Так для Альмагира седьмое ульмара, день смерти одного его сына, стало днём рождения другого. Вечером Джим снова вышел на балкон, но уже вместе с лордом Дитмаром, и они стояли, обнявшись и устремив взгляды в далёкие холодные глубины Бездны.
— Вселенная такая огромная, — проговорил Джим. — Неужели есть что-то больше неё?
— Должно быть, есть, — сказал лорд Дитмар.
______________
*горючий материал для каминов, заменяющий дрова
Эннкетин закутал Джима в полотенце и подал ему руку, и Джим, опершись на неё, вышел из ванны. Ступая босыми ногами по ковровой дорожке, он спросил:
— Почему ты больше не вынимаешь меня из ванны на руках, как раньше, Эннкетин? Мне это очень приятно.
— Мне пока нельзя поднимать вас, ваша светлость, — ответил Эннкетин, помявшись. — Через пару недель, наверно, будет можно.
— Но отчего это, Эннкетин? — нахмурился Джим.
— Мне сделали операцию, — объяснил Эннкетин нехотя. — Ничего серьёзного, не волнуйтесь. Доктор сказал, чтобы я месяц берёгся и ничего не поднимал.
