Выходя из кабинета, доктор Эгберт Скилфо увидел крайне испуганное существо в белой тунике и белой накидке, с искусно убранными медно-каштановыми волосами, которое судорожно прижимало к груди шёлковую диванную подушечку. Судя по диадеме, венчавшей его голову, это был спутник лорда Дитмара. Когда доктор Скилфо был гостем на их свадьбе, тогда он не слишком хорошо разглядел избранника лорда, так как сидел за одним из дальних столиков, а сейчас, увидев его вблизи, восхитился. Изящный, как хрупкая статуэтка, с огромными глазами и длинными ресницами, спутник лорда Дитмара показался ему не существом из плоти и крови, а каким-то сказочным видением.
— Милорду очень плохо? — пролепетало это видение.
— Сейчас уже всё в порядке, — поспешил его успокоить доктор Скилфо. — Не волнуйтесь, ваша светлость. Ему нужно отдохнуть, поэтому я дал ему снотворное, и…
Не дослушав, сказочное существо бросилось в кабинет и припало к груди лорда Дитмара. Понимая, что эта сцена не была предназначена для посторонних глаз, доктор Скилфо деликатно удалился.
Охваченный жалостью и состраданием, забыв обо всём, Джим прижался к груди лорда Дитмара и шепотом повторял только одно:
— Простите меня, милорд… Простите.
Ладонь лорда Дитмара ласково коснулась щеки Джима. Джим прижался к ней, а потом стал покрывать поцелуями. Веки лорда Дитмара тяжелели, взгляд угасал, но он смотрел на Джима, пока не заснул. Джим осторожно опустил его руку ему на грудь, поправил плед, укрыв им лорда Дитмара получше, нагнулся и поцеловал его бледный лоб. Всматриваясь в его черты, расслабленные сном, он не мог поверить, что этот человек мог поставить Эннкетина перед столь жестоким выбором. Этот эпизод был чужд тому идеальному образу Печального Лорда, сложившемуся в сердце Джима. Осторожно разглаживая пальцами морщинки на его лбу, Джим подумал о том, что лорд Дитмар не мог измыслить такую жестокость во имя самой жестокости, он лишь руководствовался своими убеждениями и чувствами. Перебирая короткие пряди его волос, Джим с грустью думал, что лорд Дитмар всё-таки не идеален: он мог испытывать и ревность, и собственнические чувства, и раздражаться, и презирать, и бояться — словом, все обычные чувства, присущие живым существам, наделённым разумом и эмоциями. Мог он иметь и слабости, и недостатки. Нет, не разочарование сейчас испытывал Джим, осознавая всё это; преломляясь в призме этого осознания, его чувства к лорду Дитмару переходили в новое качество — из романтической, полудетской влюблённости в зрелое, настоящее чувство. Джиму казалось, что и он сам становится другим — более взрослым, более мудрым. Он только сейчас вдруг с болью осознал, что лорд Дитмар не вечен, что однажды его может не стать, и самым уязвимым его местом было сердце, которое сегодня дало первый серьёзный сбой. Потеря сына легла на него глубоким шрамом, а Джим сегодня добавил ещё один, сказав такие беспощадные слова, и оно не выдержало. Нет, решил Джим, больше никогда он не станет так говорить с лордом Дитмаром, ни при каких обстоятельствах. Склонившись над спящим лордом, он поцеловал его закрытые глаза.
Позже к Джиму пришла мысль: а может быть, не лорда Дитмара стоило винить, а посмотреть прежде всего на себя? Может, он и сам виноват. Вроде бы он не обольщал Эннкетина намеренно и не обещал ему ничего, но смутное чувство вины не покидало его, грызло его и подтачивало. Может быть, он лишний раз улыбнулся, а Эннкетин принял это за благосклонность? Но КАК он мог предотвратить возникновение чувств у бедняги? Или предугадать их появление? Теперь оставалось только вести себя с ним максимально сдержанно… "Раньше надо было", — обругал себя Джим.
Эннкетин, откинувшись на спинку диванчика-раковины, закрыл глаза, снова пытаясь воскресить в воображении поцелуй Джима и все чувства, которые он при этом испытал. Ведь когда-то он об этом и мечтать не смел! Он довольствовался лишь его ножками, а о губах думал как о каком-то невозможном, недосягаемом, запретном наслаждении, которого он был недостоин. Это было сродни тому, как если бы король Альтерии пригласил его, Эннкетина, на ужин в числе самых знатных гостей. Кожей головы он всё ещё ощущал прикосновение ангельских уст, а его губы ещё горели — страшно вспомнить, чего ему стоило удержать их сомкнутыми, а после даже дать Джиму что-то вроде отповеди. Сейчас эти слова казались ему глупыми, дерзкими и напыщенными; какое право имел он, слуга, поучать господина? Он клял свой язык. Если бы всё можно было вернуть назад, он сказал бы совсем другое.
