Ах, ей казалось, что он неравнодушен к ней? Но это было просто возмутительно! Фон Ремберг вмиг разозлился. Как она могла даже помыслить, что он испытывал к ней хоть какие-то чувства! Этого никогда не было и не будет! Он не мог быть неравнодушен к кому бы то ни было, так как все эти низменные глупые человеческие чувства не должны были касаться его, иначе ему не стать совершенным человеком. Именно этому учил его Лионель с детства. Потому после ее слов молодой человек впал в крайнее раздражение и, стиснув кулак, запальчиво пророкотал:
— Я никогда и не предполагал любить тебя! Неужели ты могла подумать, что я увлекусь тобой? Да ты настолько открыта и наивна, что совершенно неинтересна. Ты словно серая мышь в этих своих нарядах. И к тому же, видимо, еще и глупа, раз думала, что я могу полюбить тебя! Это была лишь игра!
— Но зачем же тогда вы просили моей руки? — опешив, пролепетала Слава, чуть попятившись от фон Ремберга и ощущая тупую боль в сердце от его жестоких слов.
Она видела, что поведение мужа изменилось: нынче и из вежливого, приятного молодого человека он превратился в жесткого ледяного незнакомца, глаза которого в этот миг были черны как ночь.
— Мне нужен был камень, я же говорил тебе. Мои долги стоили того, чтобы взять тебя в жены и заполучить этот дорогой алмаз.
— Но вы не могли знать про камень, лишь моя матушка и я знали о нем…
Ощутив, что она вот-вот догадается, что он служит Темному Повелителю, Кристиан мгновенно придумал оправдание. Он жутко оскалился и глухо вымолвил:
— Я удивлю тебя, девица, но про камень твоя мать рассказывала покойному мужу, как раз от него я узнал об алмазе.
Непонимающе смотря на него, Слава не могла поверить в его слова.
— Мне кажется, что вы говорите неправду, — выдохнула она, а на ее глазах заблестели слезы.
Кристиан напрягся всем телом, чувствуя, как его сердце откликается на ее душевную боль, которая отчетливо читалась на красивом лице. Он вновь разозлился на себя и процедил:
— Думай, что тебе угодно! Мне это безразлично. Я уезжаю!
— Надолго?
— Я должен перед тобой отчитываться, майн херц? — спросил он холодно. И «майн херц» прозвучало в его устах как оскорбление. Он увидел, как из ее глаз полились прозрачные капли. Несчастно глядя на него, Слава поджала губы.
Фон Ремберг удивленно осознал, что ее слезы далеко не безразличны ему, хотя он пытался оставаться в этот миг бесстрастным. Не в силах более выносить все это, Кристиан стремительно схватил свою черную треуголку и, развернувшись на каблуках, быстро направился прочь из комнаты.
— По крайне мере, вы отдали долги… — пролепетала ему тихо вслед Слава.
Он лишь на секунду остановился, услышав ее слова, и чуть повернул голову. Его сердце стучало глухими ударами и твердило, что он своими руками творит зло. Да, он не раз убивал и творил нелицеприятные действа по велению Лионеля, но сейчас какое-то странное чувство вины начало терзать существо Кристиана, и это было очень необычно для него. Однако, немедля опомнившись, молодой человек вспомнил наставления Верховного о том, что отныне его главная цель — это книга Светлых. Сжав кулак и подчиняя свои глупые жалостливые мысли разуму, Кристиан стремительно направился прочь, желая как можно скорее позабыть все слова этой Светлой девицы.
Любовь — это тот свет, перед которым
тьма отступает в бессилии…
Наталья Калинина
Слава медленно ступала босыми ногами по выжженному, некогда цветущему лугу. Суровый неприятный ветер обдувал ее лицо, и она тяжело, через силу переставляла ноги. Она знала эти места, поля ее детства. Именно здесь когда-то давно она бегала девочкой вместе с Яриком. Выйдя на небольшой пригорок, она увидела сидящую на пне молодую женщину. Услышав шаги, женщина обернулась. Направляясь к ней, Слава в какой-то миг издала радостный возглас, узнав в поникшей плечами деве покойную матушку. Девушка со всех ног бросилась к Мирославе, как когда-то давно, еще в детстве. Женщина тоже была боса, в убогом грязном рубище, с распущенной светлой косой.
— Матушка! — воскликнула Слава, останавливаясь в двух шагах от Мирославы.
Только после этого женщина обратила на нее свой взор. Лицо покойной матери было неимоверно печально, а ее глаза выражали боль.
— Ты такая непослушная, дочь моя, — вдруг вымолвила Мира.
Опешив от слов матери и от того, как она холодно говорит с ней, девушка удрученно спросила:
— Матушка, вы разве не рады видеть меня?
— Слава, ты совсем не слушала меня…
— Но что я сделала не так?
— Я велела тебе хранить древний алмаз как зеницу ока! — воскликнула с горячностью Мирослава. — А ты отдала его. И отдала в дар! Как ты могла так ослушаться меня?!
— Матушка, но вы же сами благословили меня на союз с этим человеком! — выпалила в свою защиту девушка.
— Я велела тебе ехать в Архангельск! А ты что натворила?! Как же теперь ты исполнишь то, что было предначертано тебе светлыми богами? — прошептала Мира, и ее образ стал отдаляться.
Слава бросилась за матерью, надеясь нагнать ее, и закричала ей вслед:
