С силой рванул за уздечку, но конь уперся, будто его пригвоздило к земле. Как ни любил Панкрашка Сивку, он уже не на шутку на него разозлился. Потянулся к плети, но тут, неожиданно для себя, почувствовал холод. Пока Панкрашка возился с упряжью, он немного вспотел, и теперь мокрая рубаха неприятно захолодила спину. Еще недавно теплый, уютный хлев словно выстудили, стал холодным и чужим. Как будто все тепло вытянуло через черный зев открытых ворот. Лошадь еще дернула головой. Потом захрипела, белая пена выступила у нее на губах. Она мотала головой, упираясь всеми четырьмя копытами. В ее широко раскрытых, налитых кровью глазах был только страх.
Панкрашка отпустил повод. В его груди что-то екнуло, неприятное, холодное. Он медленно отступил назад, чувствуя, как на руках выступил липкий пот.
— Ну его…
Быстро бросился к воротам и одним махом закрыл тяжелые створки. Заложил засов и тут же отскочил от двери. Заскочил за Сивку и забился в сено, в самом дальнем от входа углу. Он так и сидел всю ночь, крестясь и обливаясь потом от страха. А в это время в избе сиделка с трудом разогнула спину и, причитая и охая, подошла к Савелию поменять ему тряпку на лбу. Подошла, глянула в устремленный в потолок невидящий взгляд и заголосила:
— Ой-й-й, батюшки-и-и мои… Преставился-я-я!
Мокрая тряпка упала на пол. Старуха заломила руки и заплакала.
А под окном голова, невидимой никем Зморы, протяжно затянула:
— Снарядился да во путь дороженьку,
Путь дорожечка да не дальняя, не воротная,
Та дороженька, да печальная…
Савелий был бобылем. Семьи у него не было, дядьев, теток, племянников тоже. Вернее, родня-то была, но осталась где-то под Смоленском, откуда родом был отец Савелия. Он получил деревеньку за службу, а уже после его смерти имение осталось за Савелием, как за единственным сыном. А вот тот уже ни «роду, ни племени» после себя не оставил. Из Железного Устюга приехал дьяк, объявил поместье вымороченным. До новой раздачи служилым дворянам или детям боярским назначил управляющим Панкрашку, дал ему пару копеек на погребение Савелия и отбыл восвояси. Радуясь свалившемуся на голову богатству, Панкрашка деньги немедля пропил. Если бы старая сиделка не пристыдила гуляку, то и похоронить умершего хозяина было бы не на что.
Похороны Савелия были скромные. Пара деревенских бабок, еще не протрезвевший Панкрашка с приятелями, да старуха-сиделка. Как назло, заморосил дождь, и отец Борис отпел новопреставленного наскоро, без должного благолепия. На дне могилы тут же скопилась вода, но вычерпывать не стали. Опустили гроб прямо в лужу и быстро закидали комьями тяжелой земли. Воткнули крест, перекрестились. Поехали назад на подводе, на которой привезли гроб. Раскисшая мокрая земля тут же облепила колеса, да так, что телега не могла ехать. Помощник Панкрашки, чертыхаясь и матерясь, выпрыгнул из телеги и счистил лопатой налипшую на колеса землю. Сиделка хотела было остаться, поплакать на могилке, но дождь усилился, а обратный путь домой был неблизкий. Пустила напоследок слезу, перекрестила невысокий могильный холмик и засеменила к телеге. Панкрашка дернул за вожжи. Поехали.
Отъехали уже порядком, как старуха засуетилась.
— Стой, стой, Панкрашка.
Парень остановил коня и повернулся к сиделке.
— Чего еще?
— Да вот, посмотри.
Она достала иконку, которая была в гробу Савелия при отпевании.
— Позабыли, как же теперь-то…
— Как, как? А никак!
— Ну не по-христиански это ж.
Панкрашка развернулся на козлах всем телом.
— Ты, старая, ополоумела совсем? Ты что, могилу хочешь раскопать? Ты в своем уме-то?
Сиделка потупилась, подняла взгляд на Панкрашку и показала ему иконку на открытой ладони.
— А как же с ней-то быть?
— А ты себе оставь, самой скоро пригодится!
Заржал, довольный своей шуткой.
— Но-о-о-о, залетныя!
Дернул вожжи, и худая кобыла неспешно продолжила свой путь.
Вечерело. Дождь перешел в ливень. Тяжелые капли стучали по земле в монотонном унылом ритме. Вода стекала с перекладины свежевыструганного дубового креста, пробегала по вырезанным на табличке буквам. Раб Божий Савели… На последнее Й неумелому резчику не хватило места, и буква притулилась где-то сбоку и снизу. Вода собиралась в образовавшейся ложбинке, набухала, а потом, как слеза из глаза, падала вниз, на сырую землю.
Вернувшись из монастыря, Анна не находила себе места. Тоска и печаль съедали ее изнутри. И тогда она решилась встретиться с Савелием другим путем. Как любая девушка, выросшая в деревне, ворожить Анна умела. Не как заправская колдунья, а неумело, скорее по-детски. Но и она знала, что лучшего, чем баня, места для тайных обрядов не найти. Святить бани было строго-настрого запрещено, ночью туда ходить тоже. А это значит: ничто и никто не помешает ворожить или гадать.
