— Но я думал, что король Франции и Папа — союзники… — пробормотал я без особой убежденности, потому что начал понимать, как часто великие державы манипулируют другими ради достижения своих целей; но я чувствовал, будто песок уходит у меня из-под ног, и мне нужно было хоть за что-то уцепиться.
— Они — союзники только до тех пор, пока им обоим это выгодно. Как только Папа завоюет достаточно земель, чтобы выстоять в одиночку, он тут же повернется против французов и выдворит их из Италии. И кто тогда окажет поддержку Флоренции? Эта храбрая республика окажется один на один с шакалами, готовыми ее сожрать.
— Но Флоренция помогла Папе. Ведь это флорентийские солдаты схватили того прихвостня Чезаре Борджа, Микелотто, и отправили в Ватикан, где его судили за убийство Вителоццо и других капитанов. Папа Юлий хорошо относится к Флорентийской республике.
— Он бы лучше относился к одному правителю, которого можно подкупить и укротить, чем к группе свободных людей, настроенных на демократию. Когда придет время распустить городской Совет, ваша фреска будет запрещена.
— Почему?
— Неужели ты думаешь, что, когда они вернутся и захватят власть, они захотят, чтобы в самом большом помещении во Флоренции оставалось напоминание об идеалах республики?
— Никто не посмеет уничтожить эту фреску!
Писец сошел с ума, если так думает. А может, он говорил все это только для того, что заставить меня вертеться, как рыба на крючке.
— Фреска маэстро да Винчи — это изумительное произведение искусства.
— Но, Маттео, как ты не понимаешь! Именно потому, что эта фреска — изумительное произведение искусства, она не может там оставаться. Ведь тогда со всех концов страны умные и образованные люди смогут приходить сюда и, глядя на нее, делать определенные выводы. Она будет распалять воображение и наводить на мысль об иных путях достижения счастливой жизни. Именно красота и сила этого произведения искусства и послужит причиной ее запрета. Они не дадут ее сохранить.
— Кто? — спросил я. — Кто эти «они», о которых ты все время говоришь с таким знанием дела? Кто придет и отнимет у нас нашу свободу?
Он взглянул на меня с удивлением:
— Как кто? Конечно, та семья, которая когда-то правила Флоренцией и которая скоро снова будет ею править. Медичи!
В доме да Винчи далеко не каждый вечер подавали ужин из девяти блюд, как когда-то предположил писец. Однако Фелипе следил за тем, чтобы ежедневно после заката солнца работникам и подмастерьям выносили большие тарелки с едой и каждый мог поесть вволю. Хозяин нечасто садился за стол вместе с нами. Он использовал это время для работы над другими проектами или отправлялся на званый обед к кому-нибудь из своих многочисленных знакомых, живших в самом городе или за городом и постоянно приглашавших его к себе.
Порой он брал меня с собой. Но в тот вечер я был рад остаться дома. Я быстро проглотил ужин и отправился прямиком в свою комнатушку. Мне хотелось побыть одному, чтобы еще раз взглянуть на новое письмо, которое писец прочел мне.
Спальное место, найденное для меня Фелипе, находилось под землей; это была бывшая кладовая, одна из бесчисленных комнат в лабиринте подвальных помещений монастыря. К тому времени, когда я вновь поступил на службу к маэстро, мастерская в монастыре Санта-Мария-Новелла уже была обустроена, а все подходящие комнаты — заняты. Поэтому мне и досталось место в подвале. Я знал, как радуется этому Салаи, ученик маэстро, завидовавший расположению хозяина ко мне.
Однако меня эта комнатка внизу вполне устраивала. Мне нравилось, что хотя бы иногда я могу побыть один, подальше от всех; кроме того, если хозяину требовалось позвать меня в ночной поход в покойницкую, он мог сделать это незаметно для всех. Тюфяк свой я положил у дальней стены комнаты, где на приличной высоте от пола находилась небольшая дверца. Когда-то она использовалась как люк для доставки продуктов в монастырь прямо с улицы. В теплую погоду я отворял эту дверцу и слушал звуки вечернего города. На наружной стене у дверцы была прикреплена железная скоба; ночная стража вставляет в такие держатели факелы, служащие для освещения улиц. Света факела было вполне достаточно для того, чтобы я мог взглянуть еще раз на свои письма.
Включая письмо, полученное на этой неделе, всего у меня на руках было уже четыре. Я находился во Флоренции два года, и Элизабетта писала мне примерно раз в полгода; судя по всему, отправка письма совпадала с подсчетом и уплатой налога с имения, в котором она жила. Вытащив ее письма из кошелька, я пошел со всей стопкой к открытому люку. Когда я носил письма к писцу, то всегда просил его прочесть их мне по нескольку раз (за что он неизменно пытался содрать с меня дополнительную плату!), с тем чтобы они уложились у меня в памяти. Впоследствии в часы досуга я мог повторять их наизусть. И когда делал это, глядя на строчки, мне казалось, что я узнаю начертание некоторых слов и понимаю их значение.
Первое письмо Элизабетты было очень коротким и состояло всего из нескольких строк, написанных, очевидно, в большой спешке.
