Тепло ее руки проникало даже сквозь ткань моего халата.
Не зная, что ответить, я просто смотрела на ее отражение. Волосы Мэри, казалось, состояли из одного света.
— Это сделал твой жених? — спросила я наконец.
— Нет. Меня подвергли наказанию, — произнесла она с горечью в голосе.
— За что?
— За отказ.
Я не понимала смысла ее слов, но видела гнев и грусть в глазах Мэри.
— Их было трое. Один из жильцов пансиона и его дружки. Они видели, как я целовалась с подружкой. Следили за нами.
— Что страшного в том, если женщины целуются?
Мэри удивленно посмотрела на меня.
— Когда подруга ушла, они ворвались в комнату и заявили, что изобьют меня, если я откажусь целоваться с ними.
— Какой ужас! — воскликнула я, вспоминая истории о девушках, которые предпочитали умереть, но не давали прикоснуться к себе до дня свадьбы. Хотя поцелуи казались мне вполне невинным занятием. — И как ты поступила?
— Я подчинилась. Что еще я могла сделать? Они угрожали мне. Говорили, что расскажут хозяйке дома, у которой я служила на кухне. Я бы потеряла работу.
— А что же твоя подружка?
Прежде чем ответить, Мэри некоторое время смотрела в темное окно.
— Именно она показала им, откуда удобнее подсматривать. Продала меня за несколько пенсов.
Я не понимала, почему мужчины дают деньги за то, чтобы посмотреть, как целуются женщины. Может быть, в Англии их прячут так же, как в Турции, и безнравственные типы платят за удовольствие взглянуть на них?
— Люди все равно узнали о случившемся. Мерзавцы хвастались на каждом углу. Никто не хотел брать меня на работу. Я все потеряла. — Лицо Мэри находилось в тени, но я слышала, как она тихо плачет. — Жена священника нашей церкви сжалилась надо мной и дала хорошие рекомендации. Она хотела, чтобы я изменилась. Вот я и приехала сюда.
Я подалась к ней и стала ласкать ее шелковистые волосы. Она была такая милая, расстроенная и жалкая. Мне хотелось по-женски утешить ее.
Когда она поцеловала меня в губы, я отшатнулась.
— Не пугай меня, — сказала я.
— Это всего лишь поцелуй, — сказала она, тяжело дыша. — Разве ты не позволишь?
— Ты права, — признала я, стыдясь того, что оттолкнула девушку. — Женщины не должны стесняться ласк.
Мы озорно улыбнулись. Наши лица оказались рядом. Я позволила ей целовать себя в губы и в шею. Поцелуи напомнили мне утешения Виолетты, когда она успокаивала меня в детстве. После бесстыдного нападения Амина-эфенди я уже не нуждалась в жалости служанки, однако эта белокожая женщина привела меня в чувство. Какое счастье, что подруга может доставить тебе такую радость!
Она провела рукой по моей груди. Наши губы больше не размыкались. Она начала раздевать меня, и я не сопротивлялась.
— Мы всегда были близки, — прошептала Мэри мне на ухо, — с самого начала.
Больше она не произнесла ни слова, даже тогда, когда я, дрожа, лежала в ее объятиях.
Нет, Виолетта так меня никогда не ласкала. В тот миг я испытала настоящее блаженство.
Мы стали встречаться еженедельно. По мере того как летело время, я все меньше вспоминала Хамзу, который так и не появился. Я наслаждалась новыми чувствами, которые испытывала к своей первой настоящей подруге. Мэри нанимала экипаж, и мы совершали поездки по сельской местности, где уже царила осень. Вскоре мы обнаружили покинутую морскую хамам и стали устраивать там пикники. Кучер приезжал за нами в назначенное время или спал в экипаже у дороги, поджидая нас. Я расставляла на столе по кругу медные кастрюльки. Мы покрывали сырые доски пола теплыми стегаными одеялами и садились на них. Наши обнаженные ноги соприкасались — ее молочно-белые, мои цвета китайского фарфора. Мэри всегда брала с собой уголь и разводила огонь в маленькой жаровне. Драгоценности, подаренные мной, поблескивали в свете огня, когда она готовила чай. Я вынимала из укромного уголка два дешевых, купленных на базаре стакана.
Устроившись на матрасе под пледом, мы угощали друг дружку запеченным в тесте сыром и петрушкой, рисом и смородиной в виноградных листьях, душистым хлебом, сохранявшим теплоту в медных кастрюльках. После еды мы курили и бросали камешки в яркую водную гладь. В другое время года в этих стенах будет раздаваться пронзительный детский крик и звучать строгие материнские голоса, вновь и вновь что-то запрещающие чадам. Женщины осторожно входят в воду, доходящую до колен. Купальные костюмы сидят на них как модные французские наряды. Чувствительные натуры быстро зябнут и спешат насухо вытереться мягкими полотенцами.
Однако их время еще не пришло. Пока солнце и море принадлежат нам. Мы лежим тихо, словно расколотые мидии. Светлые волосы Мэри пострижены коротко, как у мальчика.
