Захваченный Шарпановым лазутчик на допросе сообщил, что действовал по приказанию Ай Чэна — человека с перебитым носом.
— Где он сейчас? — спросил Попов.
— Не знаю, — чистосердечно признался китаец, сидевший в углу кумирни с перебинтованной головой и тёмно-багровыми подглазьями. — Я его видел один раз.
— У Су Шуня?
— Да, — упавшим голосом признался тот и стал молить, чтобы его не убивали.
— Да кому ты нужен! — отмахнулся Попов. — Лучше скажи, как звали напарника и какова цель вашей диверсии?
Китаец проглотил слёзы.
— Ян Вэй, но вряд ли это имя. Скорее, кличка. — Он заискивающе прижал руки к груди. На его левом запястье Игнатьев заметил цветную татуировку: черно-оранжевую голову оскаленного тигра. Сразу же вспомнилась зловещая ухмылка Су Шуня и его предупреждение: «Если вы покинете Пекин по своей воле, вы очень разозлите тигра. Не советую дёргать его за усы — разорвёт. Тигр уже оскалился».
— Итак, — повторил вопрос Попов. — Какова цель диверсии?
Китаец метнул ни него испуганно-молящий взгляд.
— Мы давно уже охотились за вами, хотели поджечь посольское здание в Тяньцзине, но нам помешали. Узнав, что вы пойдёте по следу англичан, опередили вас, и вот… Мы догадались, что вы изберёте для ночлега кумирню.
— Каким образом? — поинтересовался Игнатьев.
— А другие здания разрушены, — криво усмехнулся китаец. — «Индили» постарались.
— «Индили» это кто?
— Белые черти, — еле слышно проговорил лазутчик.
— Англичане, — пояснил Попов.
— Мы заранее присыпали куриным пером горючую смолу, которую вылили на чердаке — слева и справа от слухового окна, вот почему ваш человек — он указал залитыми кровью глазами на камердинера, не обнаружил её, когда лазил наверх.
— Вы должны были поджечь, а ваш напарник?
Китаец закусил губу, и не без труда покаялся.
— Он должен был стрелять.
— Всё ясно, — тоном плохо выспавшегося человека произнёс Игнатьев и велел отпустить лазутчика на все четыре стороны. — Он больше не опасен.
— А может, — дрогнувшим голосом начал Вульф, но Игнатьев не дал ему договорить. — Никаких "может". С пленными мы не воюем, а передавать его официально китайским властям, значит, самим себе переходить дорогу. Мы христиане и должны быть милосердны, как никто. Лев Фёдорович, — обратился он к Баллюзену, — распорядитесь, чтоб его, — кивнул он в сторону китайца, — накормили и снабдили в дорогу едой — он свободен! А рядового казака Шарпанова представьте к награде и присвоению очередного воинского звания. Согласно инструкции Генерального штаба, я наделён полномочиями командира дивизии, и вправе подписать приказ о производстве рядового в унтер-офицеры.
— Будет исполнено, — с гвардейской лихостью вскинул руку к козырьку Баллюзен и щёлкнул каблуками.
Дмитрий оторвал китайца от пола, подтолкнул к двери.
— Гуляй, чумиза.
— Ты свободен, — объяснил лазутчику Попов. — Иди в горы и сюда не возвращайся.
— Стань монахом, — посоветовал Татаринов.
Узнав о ночном происшествии, монах Бао грустно глянул на Игнатьева.
— Боюсь, господин, что вас приговорили к смерти: сначала ударили в сердце — похитили Му Лань, теперь готовятся лишить жизни.
— Уже была попытка отравить.
— Я слышал, — сказал старый китаец и задумался. — Есть такой способ двойного убийства: очень жестокий, очень изощрённый: сначала «выпустить свет» — лишить земной радости, убить того, кого вы любите, а после убить вас.
Николай стиснул зубы. «Сперва убьют того, кого ты любишь, затем убьют тебя», — звучало, повторялось, оглушало. Он вспомнил, как горячая волна любви и нежности окатывала его сердце, и едва не застонал. Хотелось лечь и умереть. Вот истинная мука.
В десятом часу капитан Баллюзен и новоиспечённый урядник Шарпанов, изредка косившийся на унтер-офицерские погоны Стрижеусова и, как бы примеривавший их к себе — своих-то ещё нет, где их в Китае найдёшь? — живо оседлали лошадей и, к явной обиде Курихина, оставленного при посольстве, направились по следу англичан. Дорога была крепкой, столбовой, и они сразу же пришпорили коней. Пошли намётом. Вёрст через пять, когда кумирни Хэсиву скрылись из виду, где-то вдали громыхнуло. Дождь усилился. За какие-то полчаса дорога превратилась в бескрайнее топкое месиво, из-за чего кони перешли на шаг.
— Эва, припекло! — нахлестнул нагайкой жеребца Стрижеусов и привстал на стременах. — Целиной надо иттить. Увязнем. — С козырька его фуражки ручьём текла вода.
Заметив вдалеке полоску низкорослого кустарника, повернули коней и, уже не понукая их, выбрались из топи.
— Всё агляне виноваты, — мрачно пошутил Шарпанов и благодарно посмотрел на Баллюзена, который утром — перед строем! — зачитал приказ о его производстве в унтер-офицеры. — Они воду мутят, паскуды.
— Известно, — в тон ему сказал и передёрнул плечами Стрижеусов. — От них вся свара.
Под копытами коней противно чавкало. Порывами налетал ветер. Пока искали целину, в полях стемнело. Чёрные тучи заволокли горизонт.
— Ваше благородие, — отирая мокрое лицо, обратился Стрижеусов к Баллюзену, — а правду гуторют, что китайхан ихний в грудя себя бьёть: изничтожу, кричит, белых дьяволов, потому, как шибко, значить, народ уважаю?
