— Я видел, — вспомнил Баллюзен пожары Чанцзяваня и его бесчисленные трупы. — Город выгорел дотла. По нему бродят мародёры.
— Генерал Грант считает, что солдатам надо потакать и позволять им делать всё, что им заблагорассудится.
— Скорее, то, что им взбредёт в башку! — грубовато отчеканил Баллюзен. — Это не армия, а сброд. Бандиты на дороге.
— Что делать, — оттопырил нижнюю губу барон. — Наёмники это и есть ... жестокость. Бесчинствуют язычники, рабы. Так было, так будет. — Ход его мыслей прервал вошедший офицер посольства, и Баллюзен использовал его приход, чтобы откланяться.
— До свидания, ваше сиятельство.
— До встречи. Жду генерала Игнатьева в гости.
— Эва, натащили грязюки, — недовольно проворчал Скачков, когда за капитаном Баллюзеном закрылась дверь, и он услышал взволнованный голос Игнатьева: "Ну, что там, Лев Фёдорович"?
— Будя лаять, — обдёргивая на себе мокрый казачий бекеш, посторонился Стрижеусов и подмигнул Шарпанову, собравшемуся уходить. — Лучше плесни, оберещик, чайку. Шибко иззябли.
— А, можа, молочка горяченького из махотки? — подкрутил фитиль в чадящей лампе Дмитрий, и его большая тень шатнулась на стене. — Так нетути её, махотки той. — Он хмуро указал на лавку, мол, садитесь, и нацедил из самовара кипятку. — Держите, — протянул две кружки. — Грейтесь.
Порывшись в плетёной корзине со съестными припасами, он достал жестянку-бонбоньерку и, сердобольно глянув на промокших казаков, выудил из неё две шоколадные конфеты. — Нате, подсластите душу, мыканцы царёвы.
Узнав от Баллюзена о пленении парламентёров и о том, что союзники решились на самые крутые меры: нещадно бьют китайцев и рвутся к их столице, Николай почувствовал, как из-под ног уплывает земля. Болезненно сморщившись, он присел к столу и потёр затылок. Ерунда какая. Коварство, дикость, глупость.
— Как обухом по голове, — пожаловался он и побарабанил пальцами по столу. — Через час соберём офицеров, посоветуемся, как нам быть.
Отпустив Баллюзена, он принялся ходить по комнате, размышляя над сложившейся ситуацией. Что ни говори, — ходил он от стены к стене, из угла в угол, — а во все столетия, во все века одни зажигают свечи, а другие их гасят. Кто-то славит жизнь, а кто-то смерть, войну, её кровавый церемониал. — Он уже понял, что теперь нужно будет ожидать такого накала страстей, такого столкновения характеров, амбиций и претензий, как между союзниками и китайцами, так и внутри каждого лагеря, что напряжённое ожидание развязки с обеих сторон непременно, — он осознал это отчётливо и остро, — непременно повлечёт за собой целую цепь логических ошибок в действиях противников и их штабов, а следовательно, тотчас же возникнет кризис, настоящий кризис, потребующий от него, Игнатьева, решительного выступления на авансцену с уже заранее продуманной для себя ролью. — Он подошёл к столу и, не присаживаясь, стал быстро записывать рождавшиеся в голове мысли, боясь утратить чувство озарения. «Моё оружие, — говорил он сам себе, исчёркивая лист бумаги, — спокойствие и равнодушие. Самое главное, внимательно следить за тем, что, когда и кому я собираюсь сказать». Мысли рождались одна за другой, и он едва поспевал обмакивать перо в чернила. «Барон, — мысленно обращался он к французскому посланнику, обдумывая предстоящую встречу, — вы настоящий рыцарь. Постарайтесь и впредь идти навстречу трудностям без страха и упрёка, с открытым забралом. Муза дипломатии — дама капризная, но она дама, а дамы ценят мужество. Не так ли»? Он поудобнее переместил подсвечник, чтоб тень от головы не падала на стол, и упёрся взглядом в стену. «Интересно, говорил я ему о рыцарстве или же нет? В любом случае надо сказать. Барон человек романтичный».
Минут через пятнадцать собрались офицеры.
Баллюзен доложил о результатах разведки и о дикой выходке маньчжуров: о пленении парламентёров.
— По слухам, двое из них обезглавлены.
— Один из них, наверное, Парис, — предположил Татаринов, — Кто-кто, а он поиздевался над уполномоченными вволю.
— Нет, — опроверг его мысли Баллюзен, — Париса отвезли в Пекин.
— Странно, — ущипнул себя за нос и сцепил пальцы Вульф. — Как же так вышло, что, несмотря на указ богдыхана избегать столкновений, разыгралось целое сражение?
— И не одно, — заметил Лихачёв.
— Я полагаю, спровоцировали англичане, — ответил за Баллюзена Игнатьев. — Увидев ополоумевшего от страха полковника Уолкера и бегущих вслед за ним китайцев, они тут же выстрелили по монгольской коннице из пушек. Я верно говорю, Лев Фёдорович?
— Так точно, ваше превосходительство.
— Отсюда и война.
Сидевший рядом с капитаном первого ранга Лихачёвым его брейд-вымпел лейтенант Елизаров, прибывший с матросами на джонках, повернулся к Баллюзену.
— Лев Фёдорович, — замялся он, — но ведь китайское войско по численности превышает союзнический авангард в несколько раз, как же французам и англичанам удалось с ходу разгромить врага? Выходит, что китайцы не сопротивлялись?
— Да, этот момент подозрителен...
— Ещё бы!
Баллюзен пожал плечами.
