Прочитав листовку, Су Шунь усмехнулся. Он знал, что, объявив седьмого сентября "решительную борьбу" с иноземными захватчиками, маньчжурская династия уже через два дня после поражения правительственной армии под Чанцзяванем и у моста Бали-цяо, полностью отказалась от этого намерения и вновь заговорила и необходимости переговоров. Су Шунь сам не допустил образования в Чжилийской провинции народного ополчения: где народ, там стихия протеста. Вооружившись против интервентов, простолюдины могли сами захватить Пекин, а это страшно. Обнищавшее и обездоленное население выместило бы свою злобу на правительстве. Оно припомнило бы ему, что из-за трусости и головотяпства чиновников, из-за нерешительных, открыто предательских действий, целые улицы Бэйцана снесены — на их месте сооружены пристани и доки для английских и французских канонерок, город Хэсиву превращён в груду развалин, а Чанцзявань разграблен и сожжён. Из цинской армии бегут. Дезертиров ловят, предают суду, расстреливают на месте, но паникёров меньше не становится. Арест англичанина Париса, игравшего важную роли в наступательной политике европейцев, должен был вызвать замешательство в штабах, так представлялось Су Шуню. Он искренне надеялся, что после захвата парламентёров воинство Сэн Вана воспрянет духом и разгромит экспедиционный корпус союзников, но его надежде не суждено было осуществиться. И запрещение торговли Китая с Англией и Францией ничего не дало. Число коммерческих сделок заметно увеличилось — торговый люд открыто встал на сторону врага. Правительству не верят. Богдыхана ненавидят.
Тюремное начальство и дежурные охранники хорошо знали в лицо министра налогов, чьё имя они всегда произносили шёпотом, и как только он появился в проёме дверей, почтительно согнулись вдвое, выстроившись в коридоре.
— Рады приветствовать вас, достопочтенный и мудрый.
Су Шунь тоже поклонился. Он уважал тюремщиков за их нелёгкий труд.
Поклонился и отогнал от себя муху.
— Развели заразу.
У начальника тюрьмы побагровели уши:
— Виноват.
— Дурень, — проворчал Су Шунь, — какие новости?
— Один француз сошёл с ума, один разбил себе башку о стену — очень буйный.
— Кто он? — направляясь в камеру пыток, где пленённых обучали церемониалу "коу-тоу", поинтересовался чиновник с ляпис-лазурным шариком на головном уборе.
— Секретарь французского посольства Бастар, — с лакейской угодливостью пояснил начальник тюрьмы и его уши снова покраснели: он знал, что обладатель ляпис-лазурного шарика является помощником принца И Цина, а принц И Цин является правой рукой богдыхана...
— Отчего же вы решили, что он сошёл с ума? — вкрадчиво спросил чиновник, заглядывая в зарешеченные клетки с особо опасными преступниками. — Он позволил себе дерзость? дурно отозвался о китайцах? или, может, посылал проклятья Сыну Неба? да пребудет ясноликий в полном здравии!
Начальник тюрьмы едва поспевал за ним.
— Действительно, — спросил Су Шунь, — что с ним случилось?
— Он, видите ли, — замялся начальник тюрьмы, — как бы это сказать…
— Короче, — ускорил шаг Су Шунь. — Я очень занят.
— Он сожрал крысу, — выпалил начальник тюрьмы и его жёлтое лицо стало коричневым: ему показалось, что чиновника с ляпис-лазурным шариком сию секунду вытошнит.
— Дохлую? — как ни в чём не бывало, переспросил Су Шунь и презрительно глянул на помощника принца, которому и впрямь сделалось дурно. — Дышите ртом, да глубже, глубже.
Чиновник выхватил платок и зажал рот.
— Какая мерзость!
— Живую, — бодро пояснил начальник тюрьмы, видя, что Су Шуню хочется подробностей. — С шерстью и внутренностями.
Чиновник икнул и отвернулся к стене.
Су Шунь рассмеялся.
— Вот они, варвары! это их сущность.
Поджидая, пока помощник принца приведёт себя в порядок, он подумал, что события не случаются — рождаются. Рождает их история. Понятно: случаются и выкидыши.
— Содержимое желудка не выбрасывать, — распорядился начальник тюрьмы. — Скормите вон тому поэту. — Он указал рукой на измождённого китайца лет двадцати пяти, у которого распухла верхняя губа, и кровоточило ухо. Места в клетке ему не нашлось, и он сидел на полу, прикованный цепью к железному кольцу в стене. Похоже, его руки были сломаны в локтях.
— А он что натворил? — спросил Су Шунь.
Начальник тюрьмы полез в карман и вынул крохотный листочек со стихами.
— Не могу произнести вслух.
Су Шунь нахмурился.
— Читайте.
Начальник тюрьмы облизнул губы.
— Повинуюсь.
Он повернулся к свету и прочёл:
Чиновник с ляпис-лазурным шариком в ужасе закрыл глаза. Примял уши руками. Слышать богохульство он не мог.
Су Шунь выхватил листок со стихами из посиневших пальцев начальника тюрьмы, изорвал на мелкие клочки и отряхнул руки над головой полуживого поэта — обрывки бумаги облепили его влажные от крови скулы.
— Умертвить.
— Обезглавить? — поинтересовался начальник тюрьмы, привыкший точно исполнять приказы.
