— Обезглавить, — эхом отозвался Су Шунь. — Но сперва, — он пожевал губами, — пробудите его ото сна.
"Пробудить ото сна" на тюремном жаргоне означало долго и мучительно казнить: каждый день, а вернее, каждую ночь — между второй и третьей стражей — в одно и то же время вбивать в голову жертвы один гвоздь. В меру короткий, в меру длинный. Тюремщики знают, какой. Непревзойдённые мастера своего тяжкого дела, угрюмые палачи тюрьмы Нань-со, самой мрачной и страшной из всех, когда-либо существовавших в Китае, имели несказанно ценный опыт по части издевательств над людьми. В чём, в чём, а в деле утончённых истязаний, равных им не было. И лучшим доказательством этому служили благозвучные названия придуманных ими пыток, больше подходящие для поэтических антологий или любовных романов. Посудите сами. "Зимняя роса"… довольно необычно, правда? Завораживает, интригует, будит мысли. Не отвратить, не укротить. "Плакучая ива"... чистой воды романтизм: речка, луна, соловьи. Молчание вдвоём. Печаль покоя. На деле же оказывалось, что "Зимняя роса" ничто иное, как мучительная казнь: истязаемого на морозе поливали водой, зажимали голого прозрачными глыбами льда, чтобы он не мог упасть, присесть на корточки и, уловив момент, когда несчастный — весь! — покроется «гусиной кожей», начинали экзекуцию. После того, как тело покрывалось тонкой коркой льда, казнимого отогревали, спрашивали: не замёрз ли? Если тот способен был ответить, высушивали его полотенцами, ещё тесней сдвигали глыбы и снова лили воду. День выбирали солнечный, морозный, когда иней на ветвях шире ладони, а дым из печных труб стоит столбом. В какой-то момент человек превращался в статую, покрытую сверкающей изморозью. Ледяные глыбы раздвигали и рукоплескали: изваяние стояло, как живое! Бывали и огрехи — вместо изморози образовывался лёд. Тогда палачи запивали: теряли в себя веру. "Зимняя роса" — шедевр тюремного искусства, а "ледяной колокол" — отрыжка ремесла. Позор. Несчастье. Опускались руки. Можно пренебречь людской молвой, но нельзя пренебречь совестью. Удовлетворение — колыбель покоя. А покой — дороже счастья.
Трудно сказать отчего, но Су Шуню больше нравилась иная казнь: приговорённого к смерти раздевали догола, подвешивали вниз головой, насекали кожу острой бритвой и, когда в надрезах появлялась кровь, подставляли большой таз с водой.
— Плик-плим, — падали редкие капли. — Плик-плим… Лицо подвешенного, из бурачно-красного постепенно превращалось в мертвенно-бледное. Казнь была хороша тем, что не требовала особых условий, давала время подумать о жизни, о таинстве смерти и всегда заканчивалась благополучно: продолжительной агонией.
— Где французы? — спросил Су Шунь, не поворачивая головы, и начальник тюрьмы повёл его вниз по лестнице.
— В подвале.
…Попов прислушался: он явно слышал голоса, но голоса не тех, кто потихонечку крался к нему; те, в общем-то, молчали, а другие — где-то рядом, за стеной, но слов не разобрать...
Один за другим, прогремели два выстрела — стреляли наугад. Пули чиркнули по стенке, брызнули каменной крошкой. Потянуло дымом — кислым смрадом пороха.
— Эй, ты!
— У, дьявол! — кто-то чертыхнулся. Ещё две пули просвистели над головой Попова. Стреляли из ружей. — Я чуть глаз себе не выбил.
— Да здесь крюк, смотри…
Попов понял, что кто-то из преследователей ударился о тот же самый крюк, который и ему едва не рассёк лоб.
— Здесь дверь, — донёсся до него сдавленный шёпот.
— Осторожно...
— Заряди ружьё.
— Сейчас.
— Давай, толкай.
Попов услышал скрип и несколько спаренных выстрелов.
— Бежим!
Послышался звук падающих тел — и тишина. Секунда, две… Удушливо запахло гарью.
Попов сообразил, что лучшего момента выбраться из западни уже не будет, и, зажав в руке взведённый револьвер, начал осторожно подниматься по ступеням… Далеко впереди он заметил тонкий лучик света, в котором медленно расслаивался и стелился пороховой дым.
Как он и предположил, оба его преследователя — два молодых жандарма, были убиты. Стволы их ружей ещё не остыли. Не было сомнения, что их сразили наповал в один момент. Но кто?
Морщась от едкого дыма, он провёл рукой по стене, из которой узенькой полоской пробивался свет, приник к стене и ухватился за крюк — было ясно, что он служит рычагом потайной двери, из-за которой только что стреляли.
Попов понимал, что лучше не испытывать судьбу, а быстро возвращаться в лавку и уходить, уходить, уходить, как можно дальше от убитых полицейских, иначе он рискует жизнью, рискует навредить русской духовной миссии, а главное, он навредит Игнатьеву, посольству: поднимется такой скандал, что к чёрту полетят все планы и договорённости! Но, с другой стороны, успокаивал он сам себя, те неизвестные, что стреляли в полицейских, не такие олухи, чтобы сидеть и ждать, когда их арестуют! Сто к одному, что их там нет.
Попова так и подмывало надавить на крюк, и он не выдержал — нажал, припал к стене... Дверь подалась, открылась и — ни выстрела, ни шороха, ни звука.
