Барон Гро привык пользоваться слабостями людей и сам не заметил, как попал под обаяние Игнатьева, который ловко воспользовался его тщеславным желанием казаться умнее и успешнее других. Побывав на балу, Николай убедился, что в молодости у барона Гро был прекрасный учитель танцев, а редчайшее чувство ритма и природная грация делали его желанным партнёром хорошеньких женщин.
— Зря вы вчера уехали столь рано, — пожурил его француз. — Мы наслаждались танцами и музыкой, пели романсы, читали стихи и оценивали достоинства более десятка сортов шотландского виски, любезно предоставленного нам для дегустации и внутреннего употребления.
— Я завидую вам, — шутливо повинился Игнатьев. — Когда у вина превосходный букет, и его аромат не уступает благоуханию китайских снадобий для воскурений, дружеская беседа, словно любовное чувство, способна остановить мгновение, продлить очарование момента, вдохновить, развеселить и сделать сердце чище.
Барон Гро всплеснул руками:
— О! Да вы поэт!
— В ранней юности писал, вернее, пробовал, — признался Николай. — Но вскоре понял: не способен рифмовать. Хотя, — он засмеялся, — недавно родил «перл»: «Мели не мели — лучший мельник дядя Ли».
— Недурно, — похвалил его француз. — Когда вам скажут, что вы неосмотрительно впали в детство, не огорчайтесь: дети существа радостные. — Он был не лишён сентиментальности.
В третьем часу дня привезли почту. В ней оказалось несколько пекинских номеров «Столичного вестника», письмо отца Гурия и — больше ничего. Долгожданной весточки от My Лань не было. Николай расстроился и, рано улёгшись в постель, понял, что не уснёт. Он лежал с открытыми глазами, глядя в потолок и заложив руки за голову. Душные ночи в Шанхае изнуряли так, что он совсем лишился сна. Окно было раскрыто, но свежестью не пахло. Занавесь не шелохнётся, не дрогнет, не приподнимется внезапным сквозняком. Приоткрытые двери и мокрая тряпка на полу, которую обычно расстилал на полу Дмитрий, не давали ожидаемой прохлады. Только холодноватый лунный свет, проникавший в комнату, напоминал о звёздной пустоте с её надмирной вековечной стужей.
Сетки на окнах не спасали от москитов. Их писк над ухом мог свести с ума любого. Спать удавалось урывками, замотавшись в простынь с головой. И ещё сводил с ума грызущий шорох тараканов. Таких огромных тварей он раньше никогда не видел. Каждый — величиной с ружейный патрон "бердан", если к нему примотать две штуцеровских гильзы. И тараканов этих было — бить, не перебить. Он убедился в этом лично. Ворочаясь в постели, перебирал в мыслях ряд событий, происшедших со времени его приезда в Шанхай, думал о причинах молчания My Лань. Возможно, почта ушла раньше, чем она передала своё письмо. Возможно, она поостыла к нему или же просто "сохраняет лицо" — боится выглядеть назойливой. Что он знает о правилах хорошего тона в среде молодых китаянок, будущих невест? Да, ничего. Он только знает, что любит My Лань, вот и все. Своей душой он изведал, как упоительна любовная тоска! Смотрел в потолок, а видел над собой её зелёные глаза. Его сердечная "яма" углублялась с каждым днём. Он чувствовал, как из-под его ресниц катились слёзы. «Надо же, — удивлялся Николай, — разнюнился. Месяца не прошло со дня разлуки, а я уже готов ехать в Пекин. Во мне, оказывается, нет ничего от лорда Байрона, от гордеца. А я-то думал, что характеры наши похожи».
Тоска его была столь сильной, что хотелось выть. Молчание My Лань лишало его сил. Отчего-то вспомнились мертвенно-стылые глаза Су Шуня, его неприятный оскал.
