«Надменный сумасброд, — обругал его Игнатьев про себя. — Если он ещё раз подошлёт ко мне убийцу, то он наверняка выберет такого, который меньше всего будет вызывать подозрение, а лучший способ приблизиться ко мне, это прикинуться врагом Су Шуня. Наёмник постарается убедить меня, что имеет все основания ненавидеть богдыхана и его ближайших советников, среди которых главную роль, несомненно, играет министр налогов и податей». Он думал о возможном покушении на свою жизнь, как думают о чём-то постороннем. Случится и случится. Господь не допустит, чтобы его жизнь оборвалась. Он верил в его милосердие. «Вот говорят, — размышлял Николай, — такой-то умер от любви. Не от любви он умер, а от голода: не было сил готовить себе пищу, не было желания заботиться о жизни». — О нём заботился его камердинер, а если бы Дмитрия не было? Стал бы Игнатьев заботиться о своей жизни? Неизвестно. «Влюбляться надо в юности, а не на пороге зрелости», — выговаривал он себе, чувствуя, что его страстное желание всё время видеть My Лань становится настолько властным и требовательным, что он уже всерьёз начал побаиваться за себя, за свой рассудок. «Хотя, нет, — тут же успокаивал себя Николай. — Такие служаки, как я, с ума не сходят. Тот, кто предан делу, связан долгом, тот слишком ограничен в своей воле, в своих прихотях, капризах, увлечениях. Я не могу отдаться чувству всей душой, стремительно и безоглядно: мои думы охлаждают моё сердце. Иначе я остался бы в Пекине. Навсегда. Кто любит, тот не рассуждает». — И всё же он ловил себя на том, что думает о сватовстве и свадебном подарке.
Девятнадцатого июня он написал отцу Гурию, чтобы тот всячески укреплял в китайцах мысль о "посредничестве" русского посланника в их переговорах с союзниками. Конверт был передан Татариновым в Бэйцане с клипера "Джигит" и доставлен китайским жандармом в экспедицию духовной миссии. Вместе с этим конвертом в Пекин ушло письмо для My Лань. Игнатьев тревожился и спрашивал, отчего она молчит? Этот день запомнился ещё и тем, что внезапно налетел вихрь, разразилась страшная гроза, молнии распарывали небо до земли. На море разыгрался шторм. Через два дня установилась ясная и тихая погода, позволившая американцу Уарду отбыть из Шанхая. Как только он уехал, Николай перебрался на фрегат "Светлана" и велел поднять на мачте свой посольский флаг.
Встретившись с командиром эскадры, он рассказал ему о своих встречах с главнокомандующими союзнических армий, с адмиралами Хопом и Шарнэ, не умолчал и о своей словесной стычке с лордом Эльджином, принявшим его на балу буквально «в штыки», в отличие, скажем, от барона Гро, человека опытного и благоразумного.
— Значит, война неизбежна? — спросил Лихачёв, когда они вечером вышли на палубу.
— Думаю, да. Адмирал Хоп жаждет мести. Он ведь пострадал при первом штурме Дагу: был ранен, сломал руку, а француз Кузен де Монтобан — прирождённый вояка: бредит взятием Пекина.
— А, в сущности, — поинтересовался Лихачёв, из-за чего сыр-бор разгорелся?
— Из-за пустяка. Было бы желание воевать, а повод найдётся. История такова: в декабре тысяча восемьсот пятьдесят шестого года, может быть, чуть раньше, правительственный кабинет Соединённого королевства заручился поддержкой французского военного ведомства в отношении совместных экспедиционных действий в Поднебесной империи, на юге которой бурно проявлялись антиколониальные настроения и набирало мощь повстанческое движение тайпинов, образовавших своё государство. Договорившись о союзничестве, англичане и французы стали искать повод к развязыванию войны. И таким поводом послужил совершенно незначительный инцидент, который в другое время не привлёк бы к себе никакого внимания. Четыре года назад, в октябре месяце, в китайском порту Гуанчжоу местные пограничники поднялись на борт английского судна "Эрроу", провели таможенный досмотр и арестовали двенадцать матросов-китайцев. Ну, арестовали и арестовали, тем более, что матросы были заподозрены в пиратстве. Туда им и дорога. Но пограничники позволили себе спустить на судне флаг её величества.
— Это наглость! — воскликнул Лихачёв, мигом представив себя на месте капитана английского судна. — Это действительно повод к войне!
