Понимая, что совладать с такой военной мощью будет очень трудно, цинские власти прислали Игнатьеву депешу, в которой пожаловались ему на несговорчивость "бесстыдных европейцев", как бы приглашая вступиться за них. "Вспомнила бабка, как девкой была", — разозлился Николай и даже не стал отвечать на письмо: вернул по принадлежности! Выказал обиду. Пусть знают. К тому же он прекрасно сознавал, что положение его, мягко говоря, незавидное: отношение с послами натянутое, никто в нём не нуждался, и втягиваться в переписку с дайцинским императорским двором, не имея надежд на успех, это, прежде всего, компрометировать Россию, а этого он допустить не мог. Роль посредника он уступил Уарду. Тот рьяно взялся за дело, но вскоре понял, что его затея примирить китайцев и союзников обречена на провал. И барон Гро, и лорд Эльджин сочли его вмешательство в высшей мере бестактным. Видя, что он сел не в свои сани, маньчжуры охладели к американцу, а послы и вовсе отвернулись. Это был конфуз. Уард понял, что сглупил, вмешавшись в свару, и признался Игнатьеву, что он вынужден покинуть Бэйцан.
— Где вы намерены остановиться? — сочувствуя американцу, поинтересовался Игнатьев.
— в Чифу, — сообщил Уард свой новый адрес, и его "Хартфорд" поплёлся в море, словно побитая собака.
Двое дерутся — третий не лезь.
Вскоре стало известно, что американец переселился в Шанхай, убрался с глаз подальше. Его безуспешная дипломатия упрочила нейтралитет Игнатьева и возвысила его в глазах союзников, страстно желавших расквитаться с маньчжурами за своё прошлогоднее поражение при Дагу.
Началась высадка десанта.
— Гренадеры, — глядя на красные мундиры англичан, — говорили казаки — Регулярные войска.
— Эти расцацуривать не станут, — рассуждали матросы.
Вместо запланированных трёх дней переброска войск на сушу заняла десять. Третьего июля французский авангард натолкнулся на конницу и артиллерию маньчжуров. Начались ожесточённые бои. Через месяц кровопролитных сражений главнокомандующий французской армией генерал Кузен де Монтобан захватил две деревни и вышел в тыл северных фортов крепости Дагу, готовясь к штурму её зубчатых стен. Он хотел взять цитадель ко дню именин своего императора Наполеона III, как раз третьего августа, но генерал Хоуп Грант, гордость британских десантников, наотрез отказался способствовать ему в этой задумке. Между вояками похолодало.
Третьего августа, когда всё выгорало от солнца и жёлтое над голубыми горами небо стало белым, следуя движениям французских судов, русские корабли расцветились флагами и произвели праздничный салют, сделав ровно двадцать один выстрел в честь императора Наполеона Ш. На грот-мачте "Светланы" забился на ветру национальный стяг Франции. Утром Игнатьев с Лихачёвым и свитой прибыл с поздравлениями к барону Гро и адмиралу Шарнэ.
— Каково сердце, таков и поступок! — благодарно воскликнул барон Гро, пожимая руку Игнатьева и не скрывая своего восторга по случаю прогремевшего салюта.
— Вы верны себе, верны традициям, а вот англичане растеряли своё былое благородство, — пожаловался адмирал Шарнэ Лихачёву, заметившему, что британцы даже не удосужились украсить грот-мачты своих кораблей французским флагом, как это принято у моряков, а подняли лишь стеньговые вымпелы.
Это ещё больше сблизило барона Гро с Игнатьевым.
Восьмого августа начался штурм Дагу.
Полсотни барабанщиков, широкие в плечах, усы подкручены с задором, мерно и согласно громыхнули: раскатили боевую дробь. Трубачи с раздутыми щеками — один под стать другому — сыграли сигнал атаки.
Штурмовики расчехлили знамёна. Дальнобойные орудия английских и французских кораблей одномоментно изрыгнули пламя. Многоярусные бастионы форта содрогнулись — жахнули из всех стволов. Сотни ядер и бомб, разрывных гранат и чудовищных по мощности снарядов с душераздирающим воем понеслись к цели. Цитадель форта Дагу была сложена из гигантских камней скальных горных пород и мелового ракушечника, густо залитого известковым цементом и чёрным смоляным варом по всем правилам инженерного искусства. Возводили крепостную твердыню португальцы, знавшие толк в подобных сооружениях. Бронированные канонерки англичан с намертво привинченными артиллерийскими орудиями и французские плоскодонные бомбарды, подлетели к илистому берегу почти вплотную, и теперь настырно лупили из своих короткоствольных пушек по крепостным стенам, напоминая работящих дятлов, только со стальными клювами. Картечь осаждённых с гудящей яростью калечила штурмовиков, устремившихся на стены, очертя голову. Почти у всех у них на руках были железные перчатки с острыми крючьями. Лица многих были мокрыми от пота.
