— Мне говорили, — залюбовался одной из статуэток Игнатьев, — этих тварей вывели на юге, чтоб ими заселить все трюмы иностранных кораблей. Коты их не едят, крысоеды тоже. Их ненасытное племя может истребить за рейс тонны провизии и мануфактуры.
— Интересно, — задался вопросом барон Гро, остановившись у раскрытого окна, — а опиум-сырец они едят?
— Надо узнать, — сказал Игнатьев и тоже подошёл к окну с видом на парк. — Можно поставить опыт.
— Да, — согласился француз и рассказал о первых итогах переговоров, о категорическом неприятии им и лордом Эльджином церемониала девяти коленопреклонений. — Я им прямо заявил, — похвастался он, имея в виду китайских уполномоченных, — или мы диктуем свою волю, или скрещиваем мечи. — Глаза его сверкнули.
"М-да, — подумал про себя Игнатьев, — союзники идут ва-банк".
— То-то Гуй Лян такой кислый, — произнёс он вслух и поведал барону об унынии в стане китайцев. — Они готовы выполнить все ваши требования, надо только подождать.
— Я понимаю, — ответил француз, — но пекинские проволочки кого угодно доведут до белого каления. До лорда Эльджина нельзя дотронуться — огонь!
Стоять вдвоём возле окна было неловко, и барон Гро отступил вбок: вдруг кто-нибудь возьмёт да выстрелит из зарослей бамбука?
Ознакомившись с ходом переговоров и пообещав быть завтра к полдню на торжественном обеде в честь командующих союзным десантом, Игнатьев простился с бароном.
Река Бэйхэ делила Тяньцзинь на две части. Левую — обнесённую стеной и омываемую каналом с запада, где находился деловой центр и торговые склады, и правую — собственно Тяньцзинь, где расположились посольства. Здесь же величественно возвышался дворец богдыхана, в котором в 1858 году был подписан ряд договоров китайского правительства с иностранными державами, в том числе и с Россией. Текущая в юго-западном направлении с севера Бэйхэ делала в центре города поворот, в который впадал Великий императорский канал. Их соединение образовывало обширную гавань, забитую судами многих государств. Улицы Тяньцзиня просторные, прямые. В центр города попасть очень легко, так же легко найти Пагоду Пыток. В ней множество статуй, изображающих мучение грешников в аду и их всевозможные казни. Гордецов и честолюбцев сбрасывают с высокой скалы на железные зубья, отцеубийц зажимают в деревянные тиски и распиливают из конца в конец: от промежности до теменной кости, чтоб осознали, что содеяли. Неверным жёнам выматывают на колодезный ворот кишки, а с мужей — живьём — сдирают кожу. Театр пыток был открыт с утра до ночи, и у тех, кто побывал в земном аду, перед глазами долго ещё плясали бесы, казнящие людей: их кровожадность не знала границ, неутомимость — предела.
Находясь в Пекине и Шанхае, а теперь вот добравшись до Тяньцзиня и поселившись в нём, Игнатьев поражался бесчисленному множеству богов, живучих символов и жгучих предрассудков Поднебесной. Он понимал, что история Китая отмечена эпохами и знаками эпох, что казнящих и казнимых было столько, что их хватило бы на сотни тысяч лет, что у Китая было всё: правители, пройдохи, полководцы, оборотни и святые, но самое главное, что понял он, ошеломило его: у Китая не было возраста. А барон Гро жаловался, что китайцы плохо понимают честность, зато всё время думают о выгоде. «Возле нашего посольства, — морщился он, — слепой китаец каждый день играет «Марсельезу», а его напарник наяривает «Королеву Гортензию», безжалостно терзая балалайку. Оба выучились у солдат французского десанта».
Николай согласно кивал головой. Он сам имел возможность убедиться в том, как узкогрудый китаец исполнял гимн: "Боже, Царя храни!" Его гнусаво-писклявая флейта доводила Вульфа до умопомрачения. Китаец играл с такой яростью, что приходилось затыкать уши.
Барон Гро коснулся рукой шёлкового галстука, слегка ослабил узел — было душно, и выразил своё неудовольствие по поводу того, что в скором времени перебирается в Пекин.
— Не хотелось покидать этот дворец, но обстоятельства диктуют.
«Или лорд Эльджин настаивает», — подумал Игнатьев и сделал вид, что не придал значения словам барона.
— Здесь так уютно, от реки веет прохладой, особенно по вечерам, когда дышать буквально нечем. — В голосе француза сквозили нотки сожаления. — Только начал привыкать к своим покоям, к замечательному виду из окна, и на тебе: вновь собирать бумаги, вещи, глотать пыль...
Он с тоской посмотрел в потолок и цокнул языком.
— Нет, всё как-то идёт не так. Духи и демоны этой земли слишком коварны.
— Или слишком легкомысленны, — предположил Николай, — как наши летние одежды.
Он намеренно выделил голосом "наши", но барон никак не среагировал на это. Думал о своём. Потом вздохнул.
— Как хорошо, когда бы не было обмана.
— Человек — животное смешное. Когда ему говорят правду, он не верит.
— Да! — оживился француз. — Так и есть. Мы говорим истину, а подлые китайцы нам не верят. Не верят, что Европа — центр мира. Вбили себе в голову, что Поднебесная — священный пуп Вселенной, даже не смешно, настолько примитивно.
