И в-третьих, говорил он сам себе, нужно постараться максимально отодвинуть срок переговоров между союзниками и китайцами, пока не создастся выгодной ситуации, пока он не получит возможности влиять на ход переговоров.
Чем острее раздражение между противниками, тем выгоднее для посредника.
«И ещё, — стоя у окна и любуясь видом вечереющих закатных далей, размышлял он. — Нельзя допустить, чтобы богдыхан принял послов без обязательного церемониала».
Далеко на западе в последних лучах солнца догорали, меркли облака, заметно зеленело небо. Приближалась ночь, и вместе с ней навязчивые думы о My Лань. Как она? Что она? Где? Никто не мог узнать и разъяснить. Да и вообще, как говорят китайцы, много спрашивать, себя не уважать. Никто ведь ничего не знает, или знает только то, что должен знать. То, чего не знает рыба, знает черепаха, а то, чего не знает черепаха, знает обезьяна. И рыба, и черепаха, и обезьяна все одинаково пьют воду, но по-разному смотрят на мир. Рыба — из воды, черепаха из-под панциря, а обезьяна — с высоты дерева, или с высоты того человека, на чьём плече сидит. Иногда он чувствовал себя медлительной, спокойной черепахой, иногда — мудрой обезьяной, а сейчас он чувствовал себя плотвой, выброшенной на берег. Хорошо, что месяц назад, девятнадцатого июня он писал из Шанхая отцу Гурию в Пекин о том, что "если китайцы обратятся с просьбою о посредничестве и исполнят прежде предъявленные Россией требования, то Игнатьев ручается, что союзные войска не войдут в столицу Поднебесной. Если маньчжуры будут следовать его советам, то он сможет ещё спасти династию Цинов и доставит ей возможность заключить мир с европейцами на выгодных условиях, но для этого необходимо, чтобы англо-французы встретили вначале сильное сопротивление со стороны китайского правительства, иначе союзники станут требовать невероятного. В случае крайности, писал он тогда отцу Гурию, в интересах династии лучше, чтобы Сянь Фэн покинул Пекин, нежели, оставшись в столице, вынужден был признать силу и волю европейцев. Вместе с тем, Игнатьев поручил главе Духовной миссии предупредить китайцев, что их собственные выгоды требуют, чтобы вместе с послами Англии и Франции в Пекин прибыл и представитель мирной, дружественной державы, их северного соседа — России, а также министр-резидент Соединённых штатов Америки господин Уард.
14-го августа Игнатьев писал отцу Гурию, что союзники опасаются бегства богдыхана из столицы. Это единственное обстоятельство, которое может поставить их в затруднение. А значит, китайцам оно будет служить средством, чтобы избегнуть тягостных условий, навязываемых им союзниками.
За окном стемнело, и он вынужден был зажечь лампу. Надо было сесть и записать свой разговор с бароном, поразмышлять над тем, какие выгоды можно извлечь, чего не упустить в сложившихся условиях его нейтралитета.
Он попросил Дмитрия заварить чай, сел за стол и разложил бумаги.
В русских интересах было довести маньчжурскую династию до рубежа гибели, до края, но не до самой гибели; вряд ли новая власть будет сговорчивей. Новая метла по-новому метёт. Но англичанам он внушает обратное: маньчжурская династия своё отжила. Была светом в окошке для России, да погасла. Когда в разговоре с лордом Эльджином или бароном Гро касались возможности падения Цинов, Игнатьев ничего не говорил о необходимости сохранить на троне Сянь Фэна. "Поступайте, как знаете", — всякий раз говорил он и ссылался на то, что его дело — сторона. Пользовался всеми случаями, чтобы убедить лорда Эльджина и барона Гро в совершенной необходимости для них требовать аудиенции у богдыхана и личной передачи ему верительных грамот. Надо идти к Пекину вместе с войсками, чтобы китайцы не надеялись обмануть их, как это произошло два года назад.
Когда Дмитрий принёс чай, он попросил его задёрнуть шторы и распорядился насчёт ужина.
— Пригласи Татаринова и Баллюзена. Они мне нужны.
— А господин капитан уже туточки.
— Пусть подождёт.
Помня о том, что посланники и командующие союзническим десантом не сегодня, так завтра направятся в Пекин, он решил, что было бы неплохо... но об этом, впрочем, ещё рано говорить. Желательно всё хорошо обдумать.
Помешивая ложечкой в стакане, Николай размышлял о том, как доказать китайцам свою значимость, довести до их сознания существенное подозрение: союзники замыслили против династии нечто ужасное, пахнущее катастрофой. В Пекине этот запах пока не ощутим, а здесь, в Тяньцзине от него некуда деться. Надо доказать, что причина всех бедствий кроется в недальновидной политике Су Шуня: его упрямство и злобность губят государство. Китайцы должны по-новому взглянуть на дружественную им Россию.
Он не допил ещё чай, как в дверях показалась голова камердинера.
— Китаёзы... с челобитной.
— Пусти и позови Татаринова.
Первым вошёл купец Хай Чжан Вy, председатель торгового общества Тяньцзиня, в дорогом китайском платье и с павлиньим пером на затылке. За ним, согнувшись в три погибели, шаркая подошвами, и непрерывно кланяясь, вошли ещё двое китайцев.
