— Император курит опиум? — сделал удивлённое лицо Игнатьев, хотя слышал об этом от Татаринова. — Если это так, то долго он не проживёт.
— Вот ещё одна причина, по которой мы должны торопиться в Пекин, — озабоченно сказал англичанин и согнал со своего лица дурашливое выражение. — А вы могли бы этот факт использовать, как повод для войны. И приложить прочитанные только что бумаги. Я вам их отдам без промедления.
Николай задумался.
— Нет, — сказал он через некоторое время. — Домашняя переписка китайцев — не более, чем казуистика. Если искать повод к войне, то у нас в этом никогда не будет недостатка.
— Вы так плохо живёте с соседом? — ужаснулся лорд Эльджин и стал похож на своего секретаря, с лица которого не сходило выражение крайнего испуга.
— Живём мы вполне сносно, но, имея более десяти тысяч вёрст общей границы, всегда найдём более весомые причины для объявления войны.
— Так что же вам мешает? — с долей зависти и возмущения прихлопнул колено англичанин. — Будь я на вашем месте, я бы тряс богдыхана, как грушу! Он бы выучился у меня плясать гопак!
Игнатьев смиренно вздохнул.
— Вы же знаете нашу политику добрососедства: пусть всё идёт своим чередом. И потом, — опередил он возражение, — ваше правительство и ваш парламент не замедлили бы первыми обвинить нас в попытке колонизировать Китай. Вы и так постоянно подозреваете, что мы об этом только и мечтаем.
— Но что-то всё-таки вас держит здесь? — не выдержал, спросил лорд Эльджин, раздражённо указав рукой в сторону гавани, где на бизань-мачте клипера "Разбойник" развевался русский флаг. — Торчите здесь и не уходите. — В его раскатистый баритон вкрались нотки неприязни.
— Лучшим доказательством противного, — спокойно возразил Игнатьев, — может служить то, что мы двести лет кряду живём с Китаем в мире и не собираемся пользоваться этим в корыстных целях.
— Ну и зря, — припечатал ладонью письменный стол хозяин кабинета. — С паршивой овцы хоть шерсти клок. — Он приподнялся с места и назидательно продолжил: — Надо уметь видеть свой интерес и не стесняться заявлять об этом прямо.
— Судьбу на кривой не объедешь, — так же вставая из-за стола, сказал Николай, — а мировоззрение русского человека и подавно.
— Все мы люди, — с фальшивым добродушием в тоне заметил лорд Эльджин. — Из двух зол надо выбирать наиболее прибыльное.
— Не получается, — шутливо развёл руками Игнатьев. — В кои-то веки выдалась свободная минутка, решил ваше сиятельство в гости позвать, ан, не судьба!
— В Пекине встретимся, — деловито пообещал англичанин и протянул руку на прощание. — Увидите генерала Монтобана, объясните ему истинное положение дел.
— Относительно чего? — поинтересовался Николай, чувствуя, что посланник её величества не выпускает его руку из своей.
— Французы вообразили себе, что нужны Бог весть какие приготовления для предстоящего похода, а между тем, серьёзной угрозы армия маньчжуров нам не представляет. — Он по-приятельски подмигнул. — Когда за дело берутся англичане, французам остаётся лишь подквакивать.
— Но с какой стати генерал Монтобан начнёт выслушивать мои советы? — Он сделал неопределённый жест рукой и посмотрел на собеседника, который уже раскрыл рот для ответа.
— Этот галльский петух всецело доверяет вам.
— Вы уверены? — с дружеской озабоченностью в голосе спросил Игнатьев. — Убеждён! — без тени сомнения воскликнул лорд Эльджин и добавил: — Мы разобьём китайцев с той же лёгкостью, с какой ваши гусары бьют хрустальные бокалы.
— Польщён сравнением, — с улыбкой признался Николай. — Я сам был выпущен из Пажеского корпуса корнетом в лейб-гвардии гусарский полк.
— Тогда, тем более, вы поняли меня, — разжимая руку, ещё раз подмигнул англичанин. — Главное, как вы сказали, не дать объехать себя на кривой.
Расставшись с английским посланником, Николай тотчас поспешил к себе. Бумаги, которые ему дал прочесть лорд Эльджин, доказывали, что Верховный Совет Китая знал всю переписку Игнатьева и сознательно не принял его последних предложений. «Следовательно, — пришёл он к неутешительному выводу, — влияние Су Шуня на китайское правительство неоспоримо, власть его действительно огромна. Как не принял он Айгунского трактата, так и продолжает гнуть своё: его личная точка зрения стала официальным мнением всего китайского правительства».
