Отстегнув саблю, Николай передал её Дмитрию и следом бросил ему на руки мундир. Переодевшись в домашние брюки и лёгкую сорочку, он обессиленно рухнул на диван. Теперь он точно знал: исчезновение My Лань — подлая прихоть Су Шуня. Прихоть и расчёт: лишить его, Игнатьева, душевного покоя, выбить из седла, больно ударить по нервам, смешать его мысли и чувства, сбить дыхание и обезволить, заставить примириться с тем, что он не в силах изменить. Вечернее солнце заливало комнату шафрановым светом, и он крикнул Дмитрия, чтобы тот задёрнул шторы. Чувствуя, что Игнатьев не в духе и чем-то ужасно расстроен, его верный оруженосец, против своего обыкновения, обошёлся без привычных отговорок и присловий. Если что и позволил себе, так это полюбопытствовать относительно английского посланника.
— Будет на обеде или отбоярился, побрезговал?
— Будет, — буркнул Николай и закрыл рукой глаза. — Только в Пекине. — Он перевернулся на живот и зарылся в подушку лицом. Теперь он исступлённо, непреодолимо, с лютой ненавистью к Су Шуню, всем существом своим, умом и сердцем пожелал маньчжурам поражения в войне с союзниками.
«Надо, надо, — уговаривал он сам себя, чувствуя, как тяжко бьётся сердце, — чтобы маньчжурская династия была унижена и потрясена. Иначе я вернусь домой не солоно хлебавши. На мне поставят крест на веки вечные. Позор».
Лёжа с закрытыми глазами, он вновь увидел злобное лицо Су Шуня, его синюшный шишковатый череп, огромные лопухи-уши и так сжал зубы, что заломило в висках.
«Чтоб вы все подохли, узурпаторы и самодуры, — мелькнуло в голове, и он сжал кулаки. — Век бы вас не видеть, не слышать и не знать. — Он почувствовал, что к горлу подступил слёзный комок и рывком сел на диване. — Даже лучше, если Цинов разгромят. Может, новое правительство станет сговорчивей, будет равнодушнее смотреть на пограничный вопрос. Не так, как смотрит на него Су Шунь, прямо сказавший, что решить его «невозможно, как невозможно оседлать тигра».
Вспомнив эту фразу, Николай судорожно вздохнул и запрокинул лицо. Тоска по My Лань брала за горло и душила. Он покачался из стороны в сторону, скрипнул диванной пружиной и, как обречённый, двинулся к столу — срочно составить шифрованную записку и передать её в Пекин. Раскисать было некогда.
Раздёрнув шторы, он при закатном свете быстро набросал письмо, в котором советовал отцу Гурию принять все возможные меры для предотвращения захвата русских бумаг, так как англичан, прежде всего, интересуют именно они. «Желательно, — писал он своим мелким убористым почерком, — осторожно внушить китайцам необходимость перевезти архивы в более безопасное место».
Шифровальщик тут же засекретил послание и в присутствии Игнатьева передал его Попову; тот знал, с кем переслать его в Пекин.
После прекращения переговоров союзники стали готовиться к походу. Адмирал Шарнэ отправил своих моряков на гребных судах исследовать реку выше Тяньцзиня. Из-за нехватки лошадей и повозок союзный десант рассчитывал все продовольственные и боевые припасы переправлять по воде. Китайские джонки, которых раньше было великое множество, неожиданно исчезли; надо думать, их перегнали вверх по течению люди Сэн Вана, сосредоточив "малый флот" в Тунчжоу. Союзникам пришлось спускать на воду шлюпы и баркасы с кораблей. Пехотные батальоны, ощетинившись трёхгранными штыками своих длинноствольных винтовок, один за другим покидали Тяньцзинь, поднимая горячую пыль. Генерал Митчел со своей свитой лично отдавал распоряжения, и, время от времени, взмахом руки приветствовал салютовавших ему саблями знакомых командиров.
Драгунский и сикхский конные полки порысили впереди маршевых колонн ещё по холодку, едва рассвело. Первый ударный отряд англичан насчитывал четыре тысячи штыков.
Французы припозднились, да и было отчего: они стали лагерем ближе к реке, к деревенским садам и огородам, и теперь солдаты маялись "нутряной хворью", забивали лазареты до отказа. Над сточной гнилью отхожих канав тучами роились мухи.
Переговоры, длившиеся две недели, дали возможность англичанам целиком подтянуть свои войска к Тяньцзиню.
Вторая дивизия сэра Роберта Непира, не разбивая палаток, только наскоро перекусив и напоив лошадей, дождалась своего последнего эшелона и тотчас ушла в ночь маршевым шагом — в новеньких мундирах, сытая и гладкая.
Десант был экипирован с иголочки. Казна не поскупилась.
Начальник штаба французской армии полковник Шмиц ревниво проводил их взглядом и не преминул сказать, что «мы не на параде».
— Англичане богаче одеты, а мы лучше вооружены.
— Да, — поддержал его командующий французским экспедиционным корпусом генерал Монтобан, — исход войны решают сталь и порох.
— И воинский дух, — заметил Игнатьев, расстилая на столе карту Пекина, ради которой французы и заехали к нему, как только он пообещал им показать её.
— Откуда у вас такой подробный план? — изумился Монтобан. — Неужто, у китайцев одолжили?
Игнатьев хмыкнул.
— У них зимой снега не выпросишь, не то, что стратегическую карту. Да и вряд ли она у них есть. Нет, — протянул он, — это работа моего топографа.
