Эти слова Донат Саввич произносил, уже поднимаясь на крыльцо, – и снова не договорил, потому что узнал свою позавчерашнюю гостью.
– Полина Андреевна, вы? – остолбенел доктор. – Вот уж не… Господи, что это с вами? Что он с вами сделал?!
Окинув взглядом избитое лицо и жалкий наряд дамы, Коровин ринулся в комнату. Корзину и плед отшвырнул в сторону, схватил Николая Всеволодовича за плечи и так тряхнул, что у того замоталась голова.
– А это, батенька, уже гнусность! Да-с! Вы перешли все границы! Разорванная рубашка – понятно. Соблазнитель, африканская страсть и всё такое, но зачем женщину по лицу бить? Вы не гениальный актер, вы просто мерзавец, вот что я вам скажу!
Блондин, которого Донат Саввич назвал Терпсихоровым, жалобно воскликнул:
– Клянусь, я не бил!
– Молчите, негодяй! – прикрикнул на него Коровин. – С вами я решу после.
Сам же кинулся к Полине Андреевне, которая из этого странного диалога поняла только одно: как ни был страшен Николай Всеволодович, а владелец клиники, видно, еще страшней. Иначе с чего бы Ново-Араратский Сатана так его испугался?
– Ба, плохо дело, – вздохнул доктор, видя, что дама затравленно от него пятится. – Ну что вы, милая Полина Андреевна, это же я, Коровин. Неужто вы меня не узнаете? Не хватало мне еще одной пациентки! Позвольте, я накину на вас вот это.
Он поднял с пола плед, бережно укутал в него госпожу Лисицыну, и та вдруг разрыдалась.
– Ах, Терпсихоров, Терпсихоров, что же вы натворили, – приговаривал Донат Саввич, поглаживая плачущую женщину по рыжим волосам. – Ничего, милая, ничего. Клянусь, я оторву ему голову и поднесу вам на блюде. А вас сейчас отвезу к себе, напою тонизирующим отваром, сделаю успокаивающий укольчик…
– Не надо укольчик, – всхлипнула Полина Андреевна. – Лучше отвезите меня в пансион.
Коровин покачал головой. С ласковой укоризной, как неразумному дитяте, сказал:
– В таком виде? И слушать не стану. Надо вас осмотреть. Вдруг где перелом или ушиб? А если, не дай Бог, сотрясение мозга? Нет уж, милая, я клятву Гиппократа давал. Едем-едем. Где ваше платье?
Он посмотрел вокруг, даже под топчан заглянул. Лисицына молчала, обмякший, несчастный Николай Всеволодович тоже.
– Ну ладно, к черту платье. Найдем там для вас что-нибудь.
Полуобнял Полину Андреевну за плечи, повел к выходу. Сил сопротивляться у нее не было, да и потом, в самом деле, не появляться же в городе в этаком дезабилье?
Донат Саввич почему-то начал с извинений. Пустив лошадку легкой рысью, виновато сказал:
– Ужасное происшествие. Даже не знаю, как оправдываться. Ничего подобного у меня никогда еще не случалось. Разумеется, вы вправе жаловаться властям, подать на меня в суд и прочее. Для моей клиники это чревато неприятностями, возможно, даже закрытием, но mea culpa (моя вина (лат.)), так что мне и ответ нести.
– Вы-то здесь при чем? – удивилась Полина Андреевна, подбирая мерзнущие ноги – башмаки остались на маяке, да что от них толку, сырых и размокших. – Почему вы должны отвечать за преступления этого человека?
Она уже собиралась открыть доктору всю правду про Черного Монаха, но не успела – Коровин сердито взмахнул рукой и заговорил быстро, взволнованно:
– Потому что Терпсихоров – мой пациент и предстать перед судом не может. Он находится на моем попечении и моей ответственности. Ах, как же я мог так ошибиться в диагнозе! Это совершенно непростительно! Упустить латентную агрессивность, да еще какую! С кулаками на женщину – это просто скандал! В любом случае, отправляю его обратно в Петербург. В моей клинике буйным не место!
– Кто ваш пациент? – не поверила своим ушам Лисицына. – Николай Всеволодович? Доктор горько усмехнулся.
– Он так вам представился – Николай Всеволодович? Ну разумеется! Ох, дознаюсь я, кто ему эту пакость подсунул!
– Какую пакость? – совсем растерялась Полина Андреевна.
