— Все места в ресторане займут! — попробовала еще мама.
Отец отмахнулся.
— Это бред, — сказала мама. — Мы приехали на две недели, а ты тут… Ты раньше не мог, что ли, их покормить?
Отец не слышал. Мы поплелись в переулок за ним.
Отец погрузил руку в пакет и вытащил слипшиеся полоски ветчины. Проходящий мимо кубинец виновато улыбнулся.
— Михаил, а тебе не кажется… — мать поглядела вслед кубинцу. — Что кормить ветчиной кошек здесь… Несколько…
Филологический транзистор в голове моей мамы на секунду замер в положении «0»: «не комильфо» — затаскано, «недопустимо» — тоталитарно, но справился с нагрузкой.
— …Не очень уместно?
— Да все нормально, — отмахнулся отец. — Скоро они этой колбасой обожрутся, вот ты уж мне поверь… Я тут вчера приметил такую рыженькую… кис-кис-кис…
Отец принялся кис-кисать шипучее.
— По-испански верно говорить «мису-мису», — сказала мама.
— Предрассудки, — отмахнулся отец. — Какое еще «мису-мису». Кис-кис!
Из под закрытой черной двери показалась рыженькая и поспешила к отцу.
— Кушай! — умилительно сказал отец. — Кушай!
Отец бросил полоску на камни, рыженькая набросилась на ветчину. Отец одобрительно заурчал животом, словно это он есть хотел.
— Вот еще!
Отец подкинул рыженькой еще колбасы.
Великанова бы не одобрила, Великанова собачница, полагает, что кошки предали человека во время ледникового периода и предадут его вновь, по-кхмерски кошка — «чма», вот правильное название.
— Я все-таки не могу понять…
Мама замолчала.
Отец вдруг замер и повернул голову. В конце улицы стоял человек-лестница с пакетом, и к этому человеку сбегались кошки.
— Конкурентос идут попятамос, — хмыкнул отец. — Так-так. Надо с ним серьезно поговорить.
— Это невыносимо, — сказала мама. — Пойдем, пусть сам тут разбирается.
Я все думал — к чему это? Сесть в лужу близ библиотеки. На следующий день понял, к чему.
Отец валялся на топчане под пальмой и спал. Я устроился рядом, зевнул. Толстый сантехнический негр помахал мне рукой, и я ему помахал, веселый негр. Сегодня он непонятно чем занимался, опять то ли строил душевую стену, то ли ломал.
Я сел на лежак. Отец проснулся.
Солнце еще хорошенько не показалось из-за пальм, так что можно было не опасаться обгораний и обмороков. Я стянул футболку и хрустнул шеей, мотнув головой влево.
— Зря хрустишь, — тут же сказал отец. — Я вот так же хрустел — и дохрустелся. Слушай, а что ты так долго спишь? Так долго спать безнравственно…
У отца протрузии шейного отдела — наследие лихой репортерской молодости, пороховых 90-х, когда отец мотался по стране с журналистскими расследованиями, экономил на техобслуживании «Лады», пренебрегал шарфом, поясом из собачьей шерсти и верил, что правда — есть. Конечно, это не смешно, но когда в моей голове совмещается образ отца и слово «протрузии», удержаться сложно. Чтобы не выдать улыбку, зеваю.
Я зевнул.
— Ты знаешь, что рядом с нами живут японцы? — спросил отец. — Редкостная деревенщина, между прочим.
Протрузии, куда от них, я не виноват. И сразу папеньку вижу: сидит в бистро за круглым столиком, кофий кушает, глядит на город поверх ноутбука и все-все знает.
— Это называется «токийский парадокс», — сказал отец. — Новейшая техника и абсолютно селюковское сознание основной массы населения Японии — это притча во языцех…
Я зевнул от души, потянулся и хрустнул шеей в другую сторону.
Отец посмотрел на меня с завистью и неприязнью, почесал пузо. Я выше его на полторы головы, шире в спине и в плечах; нельзя зарекаться, но протрузий шейного отдела у меня, скорее всего, не случится. Да, издали вполне можно подумать, что это я его родитель. Когда мы идем куда вместе и встречаем его знакомых, он начинает немедленно рассказывать им про мое потерянное поколение. Амбалы, переростки, лоси безмозглые, раскормили идиотов себе на голову, ну и так далее, вот что делает с людьми избыток белковой пищи. А вот они в восьмидесятых…
— Ни для кого не секрет, — отец ухмыльнулся, — японцы зациклены на смерти. У них это генетическое, они это чувствуют. Вот ты знаешь, что перед атакой на башни-близнецы в Нью-Йорке резко увеличилось количество японских туристов?
— Нет, — сказал я.
— Оно увеличилось.
Отец сел, снял шлепанец и стал тереть пальцем наросшую косточку и с удовольствием дышать.
— Оно сильно увеличилось… тебе надо все это запомнить, — сказал отец. — Запомнить, насмотреться…
Он указал шлепанцем на сантехника, в раздумьях глядевшего на душевую стену.
— Что запомнить?
— Да все, — отец скинул шлепанцы и направился к бассейну. — Все запомни, сынище, все! Уникальное время! А ты все дрыхнешь как сурок. Как байбак байбакович…
Финт. Ладно, размахнусь ушами. Я поднялся и пошлепал к бассейну.
Отец поежился, потрогал пальцами ноги воду, ступил на ступеньку, засмеялся. Сейчас с ним хорошее настроение будет, верное дело.
Так и получилось, отец засмеялся громче, счастливо и, забыв про все свои болести и утреннюю хандру, забыв японскую грусть и гаванскую нирвану, пнул воду, послав на ту сторону брызги.
