— Не, сынище! Спать надо меньше. Лучше вообще не спать, это будоражит… Я поздно встал — и на дороге застигнут ночью Рима был!
И бухнулся в воду.
Это у него от души. В бане напарится и, перед тем как упасть в снег, обязательно проорет что-нибудь, обычно из Маяковского.
— Хорошо! — крикнул отец. — Хорошо!
Он сразу перевернулся на спину и, сильно булькая ногами, поплыл поперек.
Я встал на бортик, оттолкнулся посильнее, нырнул, обогнал отца под водой и встретил его возле другого бортика.
— Здорово! — отец оперся локтями о бортик и стал болтать ногами.
Я устроился рядом.
— Прекрасное утро! — радовался отец. — Я тут зашился немного, не отдыхаю, дергают и дергают. Новости, однако…
Я что-то не помнил особой перегруженности наших новостей кубинской темой. То есть я вовсе ничего про Кубу не помнил, разве про визит Папы Римского, ну и мама рассказывала. Не похоже было, что отец здесь надрывается на информационном фронте. Хотя… Кто его знает, чем он тут занимается.
— Вода отличная! — отец помахал душевому негру.
Человек улыбнулся. Я тоже ему улыбнулся, выбрался рывком на парапет. Отец вышел по лесенке.
— Хорошо все-таки, — сказал он. — Надо давно было отпуск взять… Нырнем еще?
— Нырнем!
Но, постояв на бортике и почесавшись, отец передумал и спустился на воду по лесенке. Защемления свои бережет. Правильно и делает.
Я рассмеялся и, пока отец не вынырнул, спрыгнул в воду.
Всплыли.
— Кто это был вчера? — поинтересовался я.
— Где?
— На улице. Ты кормил кошек, а к тебе какой-то мужик подошел.
— Это сам, — ответил отец.
— Кто сам?
— Иван Никифорович, однако, — произнес отец с уважением.
— А.
Иван Никифорович.
— Держатель Западной Цитадели, — пояснил снова отец.
— Держатель чего? — не расслышал я.
— Западной Цитадели Братства Свободных Кормителей, сынище, не прикидывайся дураком. Он окормляет Латинскую, Центральную, и Северную Америку, кроме Канады, а прибыл сюда инкогнито на две недели — и теперь мы так чудесно встретились!
Я поглядел на отца, но по нему непонятно, это он врет или так себе. Скорее всего, врет, молодость отца и матери пришлась на время, когда вокруг самозабвенно врали и верили в Заговор, в рептилоидов и в Нибиру, вот они, родители, и приучились. Я как-то просматривал семейный альбом, там у матери в студенческую пору на каждой фотографии пальцы сложены руной Фрей, а у отца на шее плетеный ангх, я смеялся так, что аж щеку прикусил. А Великанова позавидовала, сказала, что тебе, чувачок, повезло, вот в ее семье гораздо все хуже, у нее родители захлебывались «Кодом Да Винчи», а не «Маятником Фуко», позор какой-то, право, в приличном обществе о таком и не расскажешь. Потом мы вместе похохотали над старухой Сидоровой, ее родители слаще «Алхимика» ничего не пробовали, вот такие провинциалы. Вот какие мы с Великановой умные. Великанова написала исследование «“Незнайка на Луне”: роковая книга России», победила на Всероссийском конкурсе «Молодые гуманитарии», и теперь у нее застолблено местечко в МГУ, а это я ей про Незнайку посоветовал, сама она собиралась «Мастера и Маргариту» трепать. Потому что я умнее. Странно, почему маме не нравится Великанова?
— Великий человек Иван Никифорович, — с еще большим уважением произнес отец. — Большая шишка в «Газпроме», но… — Отец почесал ногой ногу. — Газ — повседневность, кормление — призвание!
Отец окунулся, задержался под водой.
Выплыл и стал отфыркиваться.
— Его два раза винтили в США по подозрению в шпионаже, — сказал отец доверительно. — Он умудрился пройти с экскурсией в Белый Дом и покормить тамошних кошек, Нэнси и Рональда, после чего был задержан службой охраны.
— И отпустили? — спросил я.
— А как же?! У Братства длинные руки, многие фигуры американского истеблишмента состоят в нашей организации. Скажу по секрету, миром правят Свободные Кормители.
Я вроде как потрясенно промолчал.
Эти отцовские рассказы… Это воздействие.
Он врет и просчитывает мою реакцию:
верю я в его россказни;
не верю;
не верю, но хочу показать, что верю.
И так далее, и еще двадцать пять вариантов. Сопоставляет с возрастом, с прочитанными мной книгами и просмотренными фильмами, с поступками, с высказываниями, с тем, какое я мороженое люблю, и с моей аллергией на мел, корректирует мой психотип, прочерчивает векторы поведения, планирует мое будущее. Я года два назад догадался про эту титаническую невидимую работу, кипящую вокруг, возмутился тогда, помню, столь бессовестным вторжением, хотел поругаться, а потом…
Потом я понял, что в эту игру можно играть вдвоем. Это как бокс — делаешь финт, выдергиваешь противника на себя, проваливаешь… И проваливаешь, и проваливаешь, и проваливаешь. Нокаут приберегаешь на потом.
— Не знаю, — сказал я. — Мама говорила, что Ложа Гутенберга тоже имеет определенный вес…
— Какая еще ложа? — не понял отец.
Я нырнул.
На дне бассейна блестело желтое, я подумал, что золото, доплыл, но оказалось, что обычный завиток пластмассы.
