Отец стал выбираться на бортик. Начал лихо, опустившись на дно, затем выпрыгнув, оперся ладонями о край, как мужчины в рекламе туалетной воды. Но выход силой не получился, отец застрял брюхом на краю и вылез на кафель, неуклюже дрыгая ногами и натужно пыхтя, завалился на бок, подобрал под себя колени и поднялся на ноги. Я по лесенке, не стал его удручать. Стали вытираться.
— Какая ложа, я что-то не понял? — снова спросил отец.
Попался. Или делает вид, что попался. Поди пойми.
— Ложа Гутенберга — эта такая организация, — сказал я. — Они считают, что электронная книга от лукавого, и поставили своей задачей всячески с ней бороться. Это задача-минимум.
— А задача-максимум? — осведомился отец.
— Задача-максимум мне неизвестна, но думаю, что это мировое господство.
— Я так и знал.
— Они считают, что мир создан для того, чтобы были написаны книги.
— Ага, — хмыкнул отец. — Чрезвычайно свежо. Это ты сам придумал?
— Почему придумал, так и есть. То есть они хотят, Ложа Гутенберга.
Отец попробовал достать мизинцем воду из уха.
— Не оригинально, — сказал отец. — Очень неоригинально — пытаться зеркалить родителя.
— Я не зеркалю.
— Ты зеркалишь. Я придумал Свободных Кормителей, а ты придумываешь Ложу Гутенберга. Это похвально, но поверь — шутка, повторенная дважды, — уже не шутка.
— Да это и так не шутка.
Отец зевнул раздраженно.
— Ладно, пусть…
Он потянул себя за ухо. Вода. Надо зажать нос и дунуть, иногда помогает. Когда мне вода в ухо попадает, я всегда чувствую себя ватерпасом. Это неприятно.
— Ты возьми там у меня в шортах деньги, повеселись…
Что-то.
Сантехнический человек остановил работу, стоял с резиновым молотком в руке и прислушивался. Я тоже прислушался и понял — тихо вдруг. Город замолк, звуки перегрелись и поднялись выше, над крышами зависла тишина. Все задержали дыхание и прислушались к чему-то, сантехнический негр почесал щеку и посмотрел на нас, печально, словно поддержки искал, а я ему рукой махнул — да, слышу.
— Уши заложило, — сказал отец. — Давление играет…
— Тихо стало. Тут никогда, похоже, тихо не бывает…
— Но тихо…
Тихо.
Сантехнический человек вдруг уронил молоток и куда-то ушел, надоела ему эта стенка.
Через дорогу от отеля был дом, обычный такой здешний дом, пять этажей, облезлый, балкончатый, так вот, на третьем этаже на балконе стояла женщина и смотрела в небо.
— Что-то происходит, — сказал я. — Ты же слышишь…
— Ерунда все это, — отец стал прыгать на одной ноге, выбивая из уха воду. — Ничего не происходит. Не будь как мать, не усложняй.
— Я не усложняю.
— Вот и не усложняй. Хотя… В шестнадцать лет и я, помню, усложнял. Искал чего-то…
— Да я не ищу ничего, — успокоил я.
— Вот и не ищи. Потому что кто ищет — тот всегда найдет. А как найдешь — не обрадуешься. Пойдем, воды, что ли, выпьем?
Отец направился к бару. Я за ним.
Сели на высокие стулья. Отец вдруг завял, сказал, что утро его безрадостно и надо это срочно исправить. Он подозвал бармена и велел подать кайпиринью.
— Кайпиринья, — сказал отец. — Бытует мнение, что Хемингуэй предпочитал мохито — но это не так, он пил кайпиринью. Мне еще в прошлый раз один старик рассказывал, он его еще помнил, самого…
Бармен бросил на стол круглую картонку, на нее поставил квадратный стакан, подвинул отцу.
— Грас, — поблагодарил отец.
Он достал из-под стакана картонку и стал рассматривать изображенного на ней американского желтоклювого орла. Я понял, что сейчас случится лекция, что надо спасаться, пока еще есть шанс, слишком плотное утро выдалось, на оставшийся день мозга может не хватить.
Не успел.
— Меня всегда это поражало, — сказал отец, перекатывая между пальцами картонку. — Почему американцы выбрали себе в символы белоголового орлана? Это все равно что назначить символом фонда «Материнство и Детство» кукушку. Белоголовый орлан, в сущности, птица-гопник…
Сантехнический человек вернулся, курочил душевую стену. С восьмого этажа кто-то смотрел в бассейн. Отец оставил картонку и теперь грел в ладонях кайпиринью и рассказывал про безобразные повадки орлана, его разнузданность в личной жизни, неряшливость в быту и полную негодящесть в геральдическом разрезе вопроса. Орлан, что в нем, что? Это вам не золотой Рюриков сокол, застывший в стремительном и роковом пике, это полупадальщик отряда ястребиных, которые, как известно, никакого отношения к благородным соколиным не имеют, водятся во всякой канаве от Туркестана до Мадагаскара и не брезгуют лягушками и ящерицами.
Десять минут терпения.
Лед растаял.
К бассейну все-таки лучше спускаться чуть раньше, когда тут никого нет.
Отец спросил, помню ли я Рюриково городище? Я помнил городище, стену, уходящую в Волхов, сахарные церкви, танк на пьедестале, вспомнил, что у меня назначена встреча с Анной и надо срочно бежать.
— Да не надо, — сказал отец. — Напротив, всегда стоит немного опаздывать. Опоздание — прекрасный раздражитель…
— Но…
— Она все равно дождется, — заверил отец. — Чтобы сказать все, что о тебе думает, а у тебя появится возможность покаяться и сделать подарок. Девицы обожают, когда каются и дарят подарки.
