— Пить захотелось, — ответил я.
— Там в багажнике, — отец вручил мне ключи.
В багажнике был портативный холодильник с водой, я выпил пол-литровую бутылку. И еще одну начал. Людей по прежнему не было.
Через пять минуть вернулся довольный отец.
— Наснимал, — он потряс телефоном. — Редкие кадры…
— А горбун?
— Какой горбун? Там нет никого. Тут вообще никого нет, это поразительно!
Отец еще раз оглядел весь мемориал.
— Может, все в другом месте собрались? — предположил отец. — Тут еще есть боевой бульдозер возле железной дороги, но это в том конце города… Не знаю…
— А охрана где? — спросил я.
Отец пожал плечами.
— Точно испарилась… Слушай, жутко здесь как-то…
Я с отцом был согласен, жутковато. И горбун это, видимо, почувствовал и потихонечку смылся. Все потихонечку смылись.
— Какой странный сегодня день, — сказал отец. — Повезло… А впрочем, хочется есть. Ты хочешь есть, сынище?
Мне не хотелось есть, но и здесь не хотелось оставаться. Поэтому отправились в машину. Отец сказал, что он не помнит, где здесь хорошо кормят, но это не проблема.
— Где-нибудь же здесь должны хорошо кормить? — сказал он. — Мы раньше на вокзале обедали, но там так себе. Знаешь, там недалеко от вокзала есть Парк Бронепоезда, очень поучительное местечко, там бульдозер, я тебе говорил…
Мы поехали в центр, по пути отец рассказывал про то, как во время штурма города бойцы Че Гевары опрокинули с помощью трактора высланный на помощь гарнизону бронепоезд, ну, как-то так, теперь туда пионеров водят. Хотя центра в Санта-Кларе никакого особого и не было, отец сказал, есть главная площадь, все едальни вокруг нее, а сама площадь очень деревенская и уютная. Припарковались возле магазинчика, на саму площадь не пустил полицейский, тут они имелись. И музыка, она доносилась из переулка.
Мы двинулись на эту музыку и за поворотом увидели кафе с выгоревшей в нечитаемость вывеской, что-то про сегундо, бастардо и алые розы. Кафе в углу трехэтажого здания высыпалось столиками на улицу, будто в угол этот влетел тот самый бронепоезд, угол снес, да и шут с ним, здание не упало, оперлось лишь на уцелевшие лапы и даже лучше стало, и воздух, и места больше. За столиками ужинали туристы, женский ансамблик в ритме регги-латино тянул любимую астасиемпру, у стены сидел веселый старик, подпевал и зачем-то иногда не в тему дул в свисток.
— Ну вот, — обрадовался отец. — Можно и пообедать.
Устроились за крайним столиком, напротив ансамбля. Девушка с флейтой и белыми зубами и две гитарные тетки с отвисшими подмышками. Тетки бренчали по струнам и пели, девушка играла на флейте. Она была худая, как Анна почти, только черная, и волосы в длинные мелкие косички заделаны. Красивая.
— Знаешь, сынище, есть такие кубинские сэндвичи — чудовищно вкусные, — отец вытянул ноги, пошевелил пальцами в сандалиях. — Но попробовать их можно лишь за проливом. Потому что для них нужна говядина, а говядины тут нет. Понимаешь, надо брать хребтовую часть и томить ее в печи…
Музыкальная девушка выдула из флейты красивую трель, я отвлекся от отцовской кулинарии и поглядел.
Мы запнулись взглядами, я то есть запнулся. Забавно так, я уже не раз замечал эту штуку с девчонками. Едешь в метро, напротив сидит какая-нибудь, переглядываетесь, ты ее не видишь, она тебя не видит, трясетесь и смотрите друг на друга как тигры, сквозь то есть. В точку в метре за затылком, глаза как протезы. Девчонки здорово научились делать такие гладкие глаза, скользят этими глазами вокруг, перекатываются, как ртуть, не спотыкаются, а у некоторых вот нет, по-другому. На секунду зацепишься — и как в бездну…
— У вас есть кубинские сэндвичи? — отец подозвал официанта. — Мы бы хотели попробовать…
Он говорил по-испански, но что-то я начал понимать, хотя толком не слушал, смотрел.
Флейта сбилась и отстала, женщина с гитарой взглянула на девушку с косичками неодобрительно, флейта бросилась догонять. От этого вся песня посыпалась, и чтобы это не стало слышно, тетки запели громче и затрясли подмышками шибче.
Я опять стал смотреть на девушку, чтобы она поглядела на меня, чтобы поняла, что я не хотел ее смущать, но она старательно прикрывала глаза.
Флейта подтянулась.
— И чтобы не дольше двадцати минут, — сказал отец официанту и тут же перевел мне: — Сказал ему, что три часа ждать не собираемся.
— Ага, — ответил я.
— Что так паршиво-то играют… — отец оглянулся на музыкантов. — А, понятно, опять домохозяйкам лень картошку жарить, в музыкантши подались…
Случилось. С улицей влево от кафе. В голове моей что-то случилось, не знаю… Когда колено разобьешь, и на ссадине нарастет корка, а когда дня через четыре ты начнешь ее подковыривать ногтем… Вот и в голове — неприятное тянущее, точно кто-то задел ногтем коросту, понравилось, и потянул к волосам…
