— Я потерял два пальца глаз и остатки достоинства. — Продолжил, не обращая никакого внимания на женщину цу Вернстром. — От меня отреклась семья. Я потерял все. И я винил ее за все это. Но недавно я понял, что она… мой лучший друг. Она давала мне еду, когда сама была голодной. Вставала передо мной в битве. Несла на себе, когда я не мог идти. Относила меня в кусты, когда ноги не слушались. Она простила мне… очень большую подлость. И кучу мерзостей поменьше. И никогда не жаловалась и не ставила мне это в упрек. До этого у меня никогда не было друзей. Только слуги. И мне сейчас очень грустно и больно. Я не смог отплатить ей за дружбу. Не смог спасти ее, когда ей нужна была помощь. Я облажался. Я трус и подлец. Все что я смог, это насыпать над ней эту могилу. Когда-то давно… В другой жизни… Я читал о северянах. И помню одну легенду, что если кто-то умирает в горах как настоящий воин, его душа спустится вниз к самым корням и укрепит их. А горы в благодарность зацветут белыми цветами невиданной красоты. Если я буду жив, я обещаю, что вернусь сюда на следующий год. Хочу посмотреть на твои цветы, Сив.
— Сказал, так сказал. Прям ода, какой ты весь хороший и благородный. Строишь из себя добренького, лорденыш, а все «я» да «я». — Криво ухмыльнувшись, гармандка ткнула покрытым ссадинами пальцем в сторону медленно заходящего солнца. — Она сдохла. И все что от нее останется через год это куча вонючей грязи и кости. Ну что? Так и будем торчать или все-таки пойдем в этот твой лагерь?
— Ну почему ты такая сука? Ты, что никогда никого не теряла? — Голос Августа сорвался в хрип.
Ухмылка медленно сползла с лица женщины.
— Больше чем ты думаешь, засранец. Больше чем ты можешь представить. — Семью, друзей, любовников, боевых братьев. Считаешь, что ты один такой? Думаешь особенный? Несчастненький. Несправедливо обиженный. Весь такой благородненький с тяжелой судьбой? Небось только и скулишь про себя «Почему я? Почему это со мной происходит?» Думаешь, если потерял свой красивый глазик и пару пальчиков, то понял, как оно все устроено? Ни хрена ты не понял! Жизнь алчная тварь и забирает у тебя все, за что ты цепляешься! Вот что я знаю точно. А еще я знаю такую шутку. Если я почувствую что истеку кровью раньше, чем мы придем к твоей расчудесной, козлом трахнутой лекарке, я прихвачу тебя с собой. Проткну тебе брюхо, так, чтобы ты не смог далеко уползти, но подох не сразу. И буду смеяться, смотря, как ты корчишься, роняешь дерьмо из пропоротых кишок, скулишь как собака, и завеешь мамочку. Но на этом все не закончится. Когда твоя жалкая благородная душонка отправится в преисподнюю я буду ждать тебя прямо у ее ворот. А потом снова убью.
— Почему ты оказалась здесь? — Безразлично поинтересовался юноша. — С теми деньгами, что ты украла…
— С теми деньгами, что я себе вернула, ты хочешь сказать. — Зло сверкнув глазами Гретта раздраженно сплюнула. — Что я могла сделать, по-твоему? Купить дом, пахать землю, и рожать спиногрызов какому ни будь чумазому серву? Ты вот, теперь, как я понимаю, ловчий. Охотничек. Церковным воронам служишь. Как оно тебе? Как дышится? Поводок не жмет? Удила не натирают? Нет? Вот и у меня поводок есть. У каждого свой ошейник. Да такой, что не разорвать. Да ты даже не понимаешь, во что ввязываешься, лорденыш. Мой тебе совет, оборви свой. Отгрызи привязанную лапу если надо. Торгуй в порту своей молоденькой задницей, воруй, голодай, да прячься в самую глубокую нору, что можешь отыскать. Если они узнают, что мы разговаривали. Да что там разговаривали. Если они узнают что мы были ближе, чем в лиге друг от друга. О-о-о… — Покачав головой, Гретта, тихонечко хохотнула. — Поверь. Все что с тобой произошло до этого, будет казаться тебе раем. Ты будешь умолять о смерти. Да. Умолять. Я уже видела, как это делается. Для начала тебя посадят в ящик с дыркой. Маленький такой ящик. В котором, ты и разогнуться не сможешь. Да что там разогнутся, задницу себе почесать. И будут иногда просовывать в дырку кусок хлеба или горлышко от бурдюка. Ты просидишь в этом ящике несколько месяцев. Просто, чтобы у тебя было время припомнить. Научишься выпихивать дерьмо в эту дырку. Забудешь что такое свет, время и что такое этот гребаный мир. Будешь с радостью жрать измазанный собственным дерьмом хлеб и пить тухлую воду. И только потом тебя начнут пытать. Пытать до тех пор, пока ты не расскажешь о каждом моем вдохе каждом пуке и каждом слове, что я тебе сказала. Пока ты не начнешь соглашаться, что вода твердая, а небо красное и липкое, что огонь мокрый, а осел срет радугой. А потом, потом тебя снова посадят в коробку. Чтобы опять все повторить. А потом снова и снова. Затевается что-то большое цу Вернстром, или как теперь тебя называть. Кому-то не хватает власти. И этот кто-то готов перевернуть небо и землю, чтобы ее получить.
— Торговцы. Гильдия. — Это они устроили тот мор в предместьях. — Немного помолчав произнес Август и помассировав ноющие ребра тяжело оперся рукой о камень. — И ты в этом замешана.