Женщина с трудом сдержала вздох. И зачем она сказала, что справится с Августом в одиночку? Ведь этот забавный, заставляющий невольно улыбнутся то ли крепкой, коренастой фигуре, то ли восторженно-удивленно поблескивающими глазам, чем-то напоминающий молодого бычка, книжник, Эддард предлагал свою помощь… И похоже был совершенно искренен. С другой стороны, она понимала, что не может доверять незнакомцу. Нет. Не после поступка цу Вернстрома. Не после Барта. А сейчас только и остается, что вздрагивать от мысли, какую эскападу может выкинуть неожиданно быстро и сильно впавший в пагубную зависимость от хассиса юноша. Она знала на что способны такие люди. Да уж. Знала. Оправив неизвестно как выбившуюся из прически прядь волос, травница усилием воли прогнала темные, готовые захлестнуть разум холодной штормовой волной, воспоминания. Сделала несколько глубоких вдохов успокаивая споткнувшееся было сердце и выдавив из себя вежливо-радостную улыбку поднялась с тюков. — Но сначала надо поесть.
— Тупая сука. — Жалобное выражение на лице барона треснуло словно фарфоровая маска превращаясь в ненавидящий оскал бешеного зверя. — Будь я свободен, я приказал бы тебя высечь! Бить палками! А потом привязать тебя за волосы к хвосту лошади и три круга волочить вокруг замка! Я бы отдал тебя на потеху дружине!
— К счастью, вы связанны, и приказывать вам тоже некому. Да и замка у вас нет. Как и дружины. — Холодно произнесла Майя, но тут же мысленно отругав себя за грубость, попыталась придать лицу ласково-твердое выражение.
В конце концов, он просто болен. Больные люди не виноваты, что им плохо и они от этого злы.
— Знаете, барон. Думаю, вам все равно придется поесть. Рано или поздно. И лучше вас накормлю, я, чем наша общая подруга. И вы меня очень обяжете если перестанете ругаться, дергаться, кусаться и плеваться. Если же вы опасаетесь что я что-то подмешала в еду… Зачерпнув ложкой комок уже изрядно остывшей каши, травница отправила его себе в рот, демонстративно медленно прожевала, проглотила, зачерпнула следующую ложку, снова разжевала сладковатую от корня лопуха массу, зачерпнула еще немного, совсем чуть-чуть… Было вкусно. Удивительно вкусно. Разве что соли не хватало. Проглотив очередную порцию наваристой сладкой массы травница непритворно зажмурилась от удовольствия.
Боги, насколько я, оказывается, голодна…
Барон сдался, когда миска опустела больше чем наполовину. На мгновение в глазах юноши мелькнуло что-то отдаленно похожее на стыд. Шумно вздохнув, Август поерзал, то ли в очередной раз проверяя крепость пут, то ли просто разминая затекшие члены, облизнул губы и шмыгнув носом уставился себе под ноги.
— Хорошо, Майя. — Стараясь не глядеть в глаза своей сиделке, произнес он еле слышно и испустив очередной полный смертельной усталости вздох попытался откинуть со лба упорно лезущие в глаза волосы. — Хорошо.
— Ну вот и славно. — Кивнула с трудом оторвавшаяся от каши лекарка и приблизившись к юноше склонилась над ним с ложкой. — Попробуем поесть.
За спиной женщины раздалось отчетливо похрюкивание.
Вздрогнув от неожиданности, травница развернулась, выронив злосчастную миску. Остатки еды с влажным хлюпаньем брызнули во все стороны расцветив подол платья жирными пятнами. Но это было не важно. Уже не важно. На поляне стояло трое. Три невысокие, не больше полусажени, искореженные раздутые, лишь отдаленно напоминающие человеческие, фигуры. Впрочем, назвать незваных гостей людьми язык просто не поворачивался. Распирающие, грубо скроенную из разновеликих обрывков тряпок и шкур, одежду, перекособоченные животы, изломанные ветви непропорционально тонких, перевитых тугими жилами мышц и уродливо торчащих сосудов, рук и ног, вывернутые назад колени, оканчивающиеся копытами ноги, покрытая наростами и язвами кожа, напоминающие свиные, если бы только эти свиньи с не единожды перенесли Лютецкий насморк[2], рыла, ощеренные в недобрых усмешках пасти с непомещающимися в них кривыми, похожими на гнилой частокол, зубами. В трех, четырех, шести палых лапах, зажаты ржавые, кривые, куски железа, предназначение которых не оставляло слишком много места для фантазии. Нелепые, но от этого не менее смертоносные. У одного на голове дуршлаг. Второй, носящий на почти отсутствующей шее ожерелье из подгнивших человеческих рук, зачем то напялил на скособоченную макушку изодранную нижнюю женскую юбку с прорезями для глаз и пасти. Третий, с выкрашенным чем-то бордово-черным клыками, мог похвастаться вставленной на место отсутствующего глаза золотой монетой, вторе, налитое кровью, сочащееся гноем, буркало, с недобрым выражением буравило травницу.
— Баба. Взять. — Неожиданно вполне членораздельно рявкнул одноглазый и взмахнув зажатым в гипертрофированно огромной лапе серпом, легким, стелящимся, никак не вяжущимся с его тяжеловесной, нелепой фигурой, движением, качнулся вправо обходя женщину сбоку.