Пепел книжных страниц полностью

Нине так хотелось остаться в постели, продолжить видеть сон, героем которого – и это было неудивительно – являлся граф Вронский, однако делать было нечего: раз барыня Анна Аркадьевна требовала к себе, значит, надо было идти.

Анне, которая чувствовала себя в доме брата как рыба в воде, тотчас с энтузиазмом принявшись за собственную миссию – собирание последних сплетен и примирение брата Стивы с его женой, блеклой, рано постаревшей и издерганной Долли, потребовалось, чтобы кто-то распаковал ее вещи.

Не кто-то, а ее новая горничная.

Нину угораздило пару раз зевнуть, и Анна, от внимания которой это, конечно же, не ускользнуло, саркастически заметила:

– Наша принцесса де Ламбаль, как я вижу, жутко устала? Надо же, как подействовала на вас, милая, поездка по железной дороге из Петербурга в Москву!

Нина решила, что не будет реагировать на колкости барыни, потому что это могло завершиться увольнением в любую минуту, а покидать Анну в ее планы не входило, во всяком случае, пока что.

А надерзить барыне, чтобы самой немедленно взять расчет, она всегда еще успеет.

То, что последовало за этим, также вполне соответствовало тексту роману – Анна, которая была всецело на стороне брата, чего, однако, показывать не стремилась, стала деловито обрабатывать Долли, внушая ей, что она должна простить Стиву, слабого и изнеженного, и что вообще все мужчины такие – и так далее и тому подобное.

Долли, для которой слова петербургской гранд-дамы Карениной были большим авторитетом, плакала, не пытаясь, однако, возражать, а Нина, имея честь присутствовать при одной из таких обработок, подумала, что Славика, слабого и изнеженного, и, как все мужчины, такого, она ни за что не простила бы.

Имела честь – это еще хорошо сказано. Так как делать ей в доме Облонских было особо нечего, то Анна, которая, конечно же, не могла допустить такого, велела ей помочь местной прислуге – и та живо нашла для Нины применение, велев стирать пыль.

Нина этим лениво и занималась, прислушиваясь к беседе двух дам, не обращавших на нее ни малейшего внимания: еще бы, ведь это горничная, следовательно, вообще никто!

А вот Стива Облонский такого мнения не был и, находясь в ссоре с женой по причине своей измены, успел уже несколько раз подмигнуть Нине и игриво погладить ее по талии, причем в присутствии жены, стоявшей, впрочем, к ним спиной.

И как такого можно простить?

Раскрылась дверь, показалась Танечка, дочка Стивы и Долли, помешав разговору матери и тетки, вернее, энергичному монологу Анны, которая прессинговала невестку, внушая ей простую мысль: «Прости Стиву, прости Стиву, прости Стиву!»

– Мамочка, я хотела сказать… – начала девчушка, а издерганная жилистая Долли, некогда, вероятно, красавица, но теперь рано, в районе тридцати, уже перешедшая в разряд теток, недовольная тем, что девочка говорит на русском, перебила ее:

– Говори по-французски!

Танечка, наморщив лобик, пролепетала:

– Мамочка, я потеряла…

И смолкла, потому что – и Нина прекрасно это помнила – забыла, как по-французски будет «лопатка». Поэтому и обращалась к матери, занятой иными, гораздо более важными делами, на русском.

Обе светские дамы уставились на бедного ребенка, явно оробевшего и не знавшего, как ему сформулировать мысль на чужом языке. И Нина, протиравшая золоченую раму, на которой в самом деле собралось огромное количество пыли, которую нерадивая прислуга дома Облонских не удаляла годами – дома, в котором не только все смешалось, но, как видно, изрядно запылилось – решила помочь девочке.

В свое время, сочувствуя малышке, она специально посмотрела в словаре, как будет «лопатка» по-французски – просто так, безо всякой тогда задней мысли.

И надо же, теперь это слово ей пригодилось!

Анна и Долли строго взирали на Танечку, которая – едва не плача – жалобно повторила по-французски:

– Мамочка, я потеряла…

И перешла на русский:

– Мою ло…

Долли, вся на нервах, откинула светлую прядь и взвилась:

– Татьяна, говори по-французски! Иначе мне придется тебя наказать!

Она повысила голос, и Нина, не желая, чтобы несчастного ребенка наказали за такой пустяк, который даже пустяком не был, и все по причине того, что мать была вне себя от измены супруга, брата светской дамы, которая накручивала ее, требуя простить этого самого супруга, произнесла:

– La petit pelle, – и обе дамы тотчас обернулись к ней, словно только что вспомнив, что в зале еще кто-то был.

Вероятно, в самом деле только что вспомнив.

Танечка, просияв, повторила вслед за Ниной, и Долли, с которой вдруг спало напряжение, мягко посмотрела на Нину и произнесла:

– Ах, не могли бы вы, милая, вместе с Танечкой пойти и отыскать эту самую лопатку? Она вечно ее теряет. В основном засовывает за софу или под ковер…

Нина, подойдя к девочке, взяла ее за руку и послушно вышла из залы.