Разругались мы вдрызг. До сих пор приятно вспоминать, сколько я им всякого ехидного наговорил. Беспристрастнейший Амрадонбий из Нижней Слакки в полемическом угаре запустил в меня корзиной, но не попал. Пошловато цветастый тюфячок шмякнулся в грязь. Этот тюфячок меня, кстати, доконал: до Врат Хаоса обеспечить несчастному зверю относительный комфорт, включая мягкую подстилку, а после за шкирку и в горнило вечных мук, как будто мало ему здесь досталось! Созидающий способен слепить из материи и не-материи Несотворенного Хаоса все, что угодно, и если он возомнил себя преступником, заслуживающим самой страшной кары – можете вообразить, что у него получится в результате.
Почтеннейшие и беспристрастнейшие предприняли несколько разбойных попыток пробраться в Лежеду и устроить там охоту на кошек. После того как ни один из смельчаков не вернулся назад, до оставшихся дошло, что мои чары им не пересилить, и они скрепя сердце признали, что самое разумное – просто ждать, когда Хальнор опомнится.
Я знаю, ему бы моя затея с Лежедой не понравилась. Он бы согласился пожертвовать собой ради других и кануть в Хаос, но я решил за него. Можете негодовать на здоровье.
Смирившись с тем, что до кота не добраться, Верховный Совет Магов одобрил мое предложение насчет песнопевцев: пусть по всем городам и весям, на всех рынках и постоялых дворах поют о нашей с Унбархом войне, о Марнейе и о гибели Хальнора Проклятого. Быть может, рано или поздно он услышит.
Магия все же осталась при нем, это обнадеживает. Ему снятся странные дворцы, прорастающие из его снов в нашу явь. Очевидно, что он эти процессы не контролирует, но, коли у него сохранилась способность к созиданию, не прорежется ли также другая способность, в большей или меньшей степени присущая каждому магу – слышать, когда его зовут?
Песнопевцы и сказители, повествующие о Марнейе, выполняют еще и вторую задачу: разносят по всему свету правду об Унбархе. Не бывать моему проигравшему противнику божеством! Я победил в этой войне и заодно выполнил обещание, данное Хальнору.
До недавнего времени я не оставлял попыток найти его, излазил весь лежедский лес вдоль и поперек. Когда паломники рассказывают, будто видели чарующе прекрасный призрак Хальнора, который печально и неприкаянно бродит по болоту, это означает, что они, скорее всего, видели издали меня.
Порой возникало впечатление, словно он рядом, следит за мной, но, сколько я ни пытался его выманить, все было тщетно, мерзавец кот так и не дался в руки. Вылакать сливки из оставленной возле звериной тропы плошки, сожрать кусок сахара – это всегда пожалуйста, а на глаза мне он не показывался. Иногда я замечал, как шевельнутся травяные стебли, что-то мелькнет за кустами – и на большее не рассчитывай.
Меня то злость разбирала жуткая, словно я сам был лесным зверем, готовым кого-нибудь загрызть, то невыносимая тоска. Я чувствовал, что Хальнор поблизости, но это ничуть не было похоже на ощущение от присутствия человека. Из дремучих зарослей за мной наблюдала дикая болотная кошка, не ведающая ни чести, ни людских обязательств, с хищными огоньками в глубине настороженных звериных зрачков. Или, быть может, то были крохотные отражения охваченного пламенем города, давным-давно сгоревшего?
Вероломный мерзавец меня обманул! Я свое слово сдержал, а он свое – нет. Обещанный мне разговор в уютной чайной с наемными комнатами на втором этаже так и не состоялся. Иногда я представляю себе, как бы это могло быть: мы сидим вдвоем на веранде, залитой теплым янтарным светом, пахнет пряностями, розами, вином, со всех сторон нас окружает охваченный вечерним оживлением город, но мы находимся в тихой сердцевине этой суеты, и Хальнор слегка улыбается, его глаза цвета темной вишни дразняще мерцают.
