«Так хорошо, мама». Женя пригнулся и поцеловал колено Матери. В ответ она мимоходом погладила Женю по плечу. В тёплой воде прикосновение не казалось таким холодным, скорее приятным – таким, каким должно быть всегда.
Ручейки, стекавшие с Матери в слив, окрашивались то в тёмно-серый, то в бурый. Скоро к воде добавились клочья мыльной пены. Женя ощущал, как они падали ему на ступни, макушку, плечи; как сползали по лопаткам и пояснице, свешивались с ягодиц и плюхались на пятки. Щекотно, но как-то иначе, непривычно, будто кто-то гладит там, где гладить не принято.
Пена множилась: Мать мыла голову и попутно натиралась мочалкой. Перепадало и Жене. Он не сопротивлялся, когда Мать разворачивала его, чтобы намылить тщательнее, послушно подставлял лицо и грудь под бившие из лейки струи.
Весь день Женя ожидал какого-нибудь подвоха, но теперь чувствовал себя в безопасности.
***
То ли его слишком разморило после душа, то ли присутствие Матери высасывало силы, но он едва держался на ногах и не спешил в детскую. Женя шатался на месте, прикрыв глаза, словно пьяный. Собирался с духом, готовился идти, но, должно быть, слишком затянул с этим. Нетерпеливые ладони взъерошили его волосы полотенцем, запаковали мальчика в банный халат и подхватили. Женя обнял Мать и пристроил голову на её плече. Щека легла на короткий мягкий ворс.
Приятно укачивало. Женя представил, что находится в дальнем поезде, и тот трогается со станции. Разгоняется…
– Чу-чух, чу-чух… чу-чух, чу-чух… – лепетал Женя, пока не зевнул и, кажется, задремал.
Пришёл в себя он уже в спальне, на краю кровати. В родительской спальне и на краю родительской кровати.
Осматриваясь, Женя невольно заметил: что-то изменилось со вчерашнего вечера. Пахло свежевыстиранным бельём. Не хватало едва заметных деталей: вещей, безделушек, одежды, – которые не имели отношения к Матери.
В комнате не хватало всего Папиного…
Ковёр вернулся на своё место, словно никто его вчера и не выносил.
«Приснилось, что ли?..» – Женя поднял взгляд на Мать, ища ответ в её глазах.
–
Мать полулежала рядом. От прежней измотанности и грязи не осталось и следа. Женя почувствовал себя маленьким и слабым, нуждающимся в защите, и подполз к Матери. Мать придвинулась навстречу.
–
– Но ты тоже ещё вырастешь, правда?
Мать не ответила, лишь зарылась носом в Женины волосы. Её дыхание щекотало кожу.
–
– Мама, почему ты всегда такая холодная? – Женя сжал пальцы Матери в своих ладошках. Мать подняла голову и прижала Женю к себе, попутно мягко высвобождаясь.
–
– Что рассказывала, мамуль?
–
Мать обхватила Женину голову.
–
Голос Матери дрогнул. Женя невольно зажмурился и вжал голову в плечи, когда в веки шумно пахнуло горячим дыханием; так дышала сестра, перед тем как заплакать. К щекочущему воздуху добавились губы и касания шершавого языка. Щёки, лоб, уголки губ – не было на Женином лице места, которое Мать не увенчала поцелуем. Жене стоило больших усилий не мотать головой, не всхлипывать от странного чувства, будто происходит что-то неправильное, когда Мать принялась за мочки его ушей.
«Если маме от этого легче». От волнения Женя теребил кончик пояса своего халата.
Дыхание Матери участилось, она гладила с нажимом. Поцелуи перерастали в подобие укусов. В издаваемых звуках, в грубых и порывистых движениях крепло что-то первобытное, звериное. Кровожадное.
– Мам… ну хватит…
Холодные пальцы впились Жене в плечи, забрались ему под халат. От боли, холода и какой-то новой, неясной обиды захотелось плакать, и Женя всхлипнул.
– Мама, мне больно!
Мать прошипела, зажмурившись. Её рот скривился в хищном оскале, будто пасть волчицы, готовящейся растерзать добычу. С испугу Жене почудилось, что Мать зарычала.
– Пожалуйста, мама!
Мать открыла глаза. Если глаза – зеркало души, то в этих зеркалах мерцало ядовитое пламя одержимости. И растерянность.
–
Мать оттолкнула от себя Женю … или оттолкнулась от него сама. В тот миг они оба дрожали, но по-разному. Жертва дрожала от страха, охотника трясло от возбуждения.