Пепелище полностью

– Я… прости, – выдохнула Мать. Её ноздри раздувались подобно кузнечным мехам. – Ты очень… похож на отца.

В глазах у Жени защипало: он с трудом сдерживал слёзы.

– Мамочка, я тебя очень люблю! Только, пожалуйста, не ешь меня!

За стеной затопали. И Женя, и Мать замерли как по команде. Прислушались. Кто-то поднялся по лестнице на второй этаж и теперь шёл по коридору. Не один, их было несколько. Шагали вразнобой. Широкие и размеренные шаги: топ-топ, топ-топ – перемежались с прыгучими: топ! топ! топ! топ! – будто играли в классики. Чуть поодаль мягко семенили, часто и тихо, будто ниндзя подкрадывался.

Мать облегчённо выдохнула: она уже знала, кого увидит в дверях. Женя тоже догадывался, и через несколько секунд его догадка подтвердилась.

На стене выросла длинная корявая тень, затем из-за рамы выступила сплющенная енотья морда. Ещё секунда – и на пол шлёпнулась вторая, такая же, но с растущей из неё худой голенью, похожей на обглоданную куриную ногу. Женя не видел енотов живьём, и расцветка тапочек тёти Алисы его забавляла и пугала одновременно.

«Это ведь не настоящие зверушки, правда?»

Тётя Алиса шла без спешки, следя за дорогой из-за раскрытой книги. Лицо почти полностью скрывалось за обложкой, а уши и длинную шею прятали распущенные волосы. Тощая, в серой футболке с принтом головастого инопланетянина, в клетчатых мини-шортах и тапочках-енотах, тётя Алиса казалась скорее старшей сестрой, нежели тётей. Ещё Женя находил её похожей на одомашненную кикимору. Вика возражала: «Нет, на русалку!»

– Прыг-прыг-прыг!

Вика скакала следом. Она и в самом деле играла в классики по пути в спальню.

Поравнявшись с дверным проёмом, Вика запнулась, словно на мгновение потеряла равновесие. С секунду она простояла, точно окаменевшая, а затем медленно повернула голову. Не Женя с Матерью интересовали Вику: она смотрела на изножье кровати, на ковёр, и видела что-то, чего Женя увидеть не мог. Викины зрачки сузились, словно ворс был не ворсом, а экраном, на который вывели фильм ужасов.

– Тебя что-то беспокоит?

Вика встрепенулась, словно очнувшись от транса, и перевела взгляд на Мать.

«Улыбка мамы обращает врагов в бегство».

– Я… нет…

«Будь у меня такие щёчки, – подумал Женя, разглядывая сестру, – я бы не удивился, что мама хочет меня съесть».

Из-за стены показалась кошачья морда: рыжая, пушистая и наглая. Ултар, любимец тёти Алисы и большой друг Вики, тоже заинтересовался ковром. Его реакция заинтересовала Женю не меньше сестринской: он облизнулся.

Вика вздрогнула: на её плечо легла костлявая ладонь. Тётя Алиса ждала. Вика колебалась; её взгляд метался от ковра к Матери, от Матери – к коту.

– Мяу, – подсказал Ултар и подкрепил совет личным примером, просеменив дальше.

– Всё в порядке, дитя, – произнесла Мать, пристально глядя в глаза дочери. – Ковёр испачкался, его нужно почистить. Иди к себе.

– Ковёр испачкался?..

– Иди к себе.

– Н-но…

– Ви! «Земля» вызывает Вику!

Костлявая ладонь всё ещё лежала на Викином плече, что не мешало тёте Алисе ждать племянницу в детской.

«У тёти Алисы длинные руки, когда она этого хочет».

– Всё в порядке, – прошептал Женя, поймав взгляд сестры, и кивнул вбок – на стену, отделявшую родительскую спальню от детской.

«Иди же!»

– Эй, – донеслось из коридора, – поторопись! А то без тебя дочитаю!

Деланно расстроенному голосу тёти Алисы вторило протяжное кошачье «мяу».

– Иду, иду!

До наступления тишины, до скрипа петель и хлопка двери детской, раздавался только топот Викиных ног, но никто не услышал шагов тёти Алисы. У неё действительно длинные руки, когда это нужно.

В комнате стало удручающе тихо. Мать опустила голову и, похоже, ушла в глубокие раздумья. Женя подождал, а затем вздохнул и сполз с кровати. Вряд ли причина, по которой Мать принесла его к себе, была важна. Просто порыв нежности после ухода Папы.

– Пока, мама, – бросил Женя, обернувшись у двери.

Вдруг Мать подняла взгляд.

– Мне надо с тобой поговорить.

Внутри Жени всё сжалось. Мысль о разговоре, о чём бы он ни был, пугала. Интонация, с которой Мать произнесла «Мне надо с тобой поговорить», подразумевала невысказанное «серьёзно».

Но выбора у Жени не было, и пришлось сделать несколько шагов назад.

– Что, мамуль?

Мать не спешила с ответом. Её взгляд выдавал лихорадочный поиск формулировки – красивого фантика для отвратительной конфеты.

– Когда ты был совсем маленьким, я носила тебя в себе. – Мать указала на свой живот. – Тогда мы были одним целым…

К тяжести, сдавливающей Женю изнутри, добавилось новое: смутное предчувствие, что у этого разговора не может быть счастливого исхода.

«Она нуждается во мне». Повинуясь порыву, Женя сорвался с места и заключил Мать в объятия, пожалуй, слишком резко и слишком бесцеремонно. Мать тихо охнула; её руки повисли вдоль тела, и она порывалась, но будто бы не смогла заставить себя обнять сына в ответ.