Вокруг не было ни души. Никого, кто мог бы снять с него груз одиночества, сдавившего его, словно тиски в пыточных камерах, где его проклинали столько раз. Никого. Нигде.
И все же он был не один.
Незнакомый молодой человек печально наблюдал, как он нелепо суетится, тряся своим тучным телом, и как просит помощи у пустоты. Этот молодой человек стоял напротив него и был очень на него похож. Когда он поймал на себе его исполненный жалости взгляд, страх внезапно покинул его сердце.
Он снова поднял голову, взволнованный этим неожиданным и необъяснимым покоем. Он вспоминал о людях, представших перед его судом, которые проявляли такое же странное спокойствие, когда им объявляли самые суровые решения суда. “Прекрасно державшиеся” преступники, которых он осуждал за гордыню. Может, настало время пройти, как и они, по своему последнему пути и напоследок совершить мужественный поступок, проявив достоинство?
Он представил себе, как приедет в Авиньон с телом Гийома и историей о караване доминиканцев, которые умерли все до единого и, кажется, разнесли чуму, впрочем, никто больше не может доказать, что так оно и было. Папа не сможет ничему помешать. Выражение лиц ожидающих его кардиналов будет одинаково насмешливым и снисходительным. Этого не случится. Он никогда не облачится в пурпур, но они хотя бы не заклеймят его презрением.
Черные воды реки уже ничего не отражали, а Гийом не дышал. Светящаяся сера разъела его внутренности, как кислота, и сквозь плоть струился голубоватый свет. Инквизитор никогда не поверил бы, что приор на такое способен. Самоубийство было смертным грехом, ничто не могло его оправдать. Не будет ни достойных похорон, ни креста над могилой, ни отпевания, его закопают не на кладбище, а в сторонке, на неосвященной земле. Все братья знали, какой будет расплата за этот грех, и никто из них не стал бы таким безумным поступком обрекать себя на вечное проклятие и адское пламя. Но Гийому и так суждено было попасть в ад, однако инквизитор этого не знал.
Баржа быстрее понеслась по течению.
Инквизитор распахнул одеяние, которое мешало ему двигаться. Он снял накидку и парадное облачение, оставив только белую цистерцианскую рясу, в которой хотел предстать перед высшим судом.
Женщина, проходившая по берегу со своим ребенком, видела, как они проплывали мимо. Туман поднялся к самым небесам, заслоняя одну за другой все ясные звезды и странное свечение, исходившее от баржи. Оно продержалось дольше, чем сияние последней звезды. Когда и оно пропало, мальчик показал пальцем на какую‐то точку в ночи, как будто там еще что‐то было видно.
Когда баржу инквизитора обнаружили, она была пуста. Обшарили реку, но ничего не нашли.
Папа благословил память усопших, и авиньонские кардиналы почтили их недолгим молчанием. Совет доминиканцев предложил нового кандидата на пост инквизитора Лангедока, и все стали обдумывать дату очередного крестового похода.
В Верфёйском монастыре появился новый ризничий, по слухам более суровый, чем прежний. Это был знаменитый монах, бежавший из застенков инквизиции, куда был незаслуженно брошен.
Робер требовал от своих послушников железной дисциплины и с трудом соглашался на поблажки. Первая утренняя служба пробуждала в нем крайне болезненные воспоминания о побоях, полученных в юности. Проклятые лауды, те самые, что в прежние времена поднимали его с постели и подставляли под палку ризничего, теперь полученную в наследство. Отныне он поручал звонить к лаудам и замещать его в часовне достойному брату, коему вменялось в обязанность не тревожить его сон, то есть, поправлялся он, не беспокоить его во время ночных размышлений, необходимых для духовного развития.
Новым приором Верфёя, преемником Гийома, стал старый монах, пользовавшийся всеобщим уважением. Его звали Жаном. Он потерял ногу в бою, обстоятельства которого были мало кому известны, но воинский подвиг создавал ему особый авторитет в существенно разросшейся мирной общине.
Епископ Альби дал разрешение на строительство новых зданий, чтобы было где селить послушников и открыть монастырскую школу.
После их возвращения прошел всего год.
Антонен, Робер и ризничий, увидев вдалеке колокольню Верфёя, стали вместе молиться, поминая Гийома и кожевника, пожертвовавшего жизнью, чтобы их возвращение стало возможным.
Начиналось лето, сухое и жаркое. Но в долину Верфёя словно вновь пришла весна. Воздух был прохладным, лес – влажным и свежим. Колокол в монастыре звонил неспешно, спокойно. Пение братьев было слышно издалека. Здесь все осталось как прежде. Время шло только для них.
Антонен вернулся в сад лекарственных трав и к своему коту – обитателю крепостной стены, который не пожелал его признать. Его монашеская жизнь снова пошла своим чередом. Однако он больше не переступал порог скриптория, и новый приор каждый день спрашивал его, почему он ничего не пишет.
Эта книга породила столько бед.
