И теперь в её жизни объявился соулмейт. Пока ещё безмолвным призраком, вынужденным по ночам скитаться по окрестностям старого замка, но глубинное осознание того, что это не будет длиться вечность, угрожало затопить Китнисс. Рано или поздно сон соприкоснётся с реальностью, внося в неё новый виток проблем.
***
Что-то было не так — это Китнисс могла сказать с пугающей точностью. Новая ночь в замке неуловимо отличалась от предыдущих. Эвердин вновь была в месте, где пробуждалась от реальности из раза в раз, — в бальной зале. С первого взгляда невозможно было отгадать, в чём отличие, — маленькая деталь словно нарочно ускользала от внимания Китнисс.
Стоит ли пытаться обнаружить таинственного незнакомца, она не знала. Интуиция молчала, и Китнисс решила хоть раз довериться судьбе, если уж той угодно помещать её в неизвестность — без подсказок и даже без голоса.
На сей раз первым нашёл её он. Оказалось, ей не нравится это чувство — когда тебя застигают врасплох. Всю жизнь охотницей была она сама, и привыкать к роли добычи Китнисс не собиралась. Но конечно, судьба с ней советоваться в этом не стала.
Первые минуты они снова просто рассматривали друг друга. У её соулмейта были светлые волосы — длиннее, чем у Пита или Гейла, но всё же слегка короче, чем у Цезаря Фликермана; он был выше неё и, казалось, старше — в голове Китнисс мелькнуло малодушное облегчение от того, что они хотя бы разного пола. Старинный костюм той эпохи, моду которой у Китнисс не было шанса застать, странным образом подходил ему, и она гадала, как в таком случае смотрится она сама.
Китнисс никогда не обладала способностью считывать эмоции и мысли других, но сейчас ей казалось, что она понимает его. В глазах незнакомца вспыхивали те же чувства, что она ощущала внутри себя: настороженность, опасение, исследовательский интерес и, пожалуй, любопытство.
Именно на последнее она предпочла списать то, что, поддавшись импульсу, протянула руку в попытке коснуться соулмейта.
Перед тем как исчезнуть, она поняла, что, вопреки своей бесплотной природе, ощущает тепло его ладони.
***
Дни сменяли ночи, в каждую из которых Китнисс попадала в замок, вновь и вновь встречаясь со своим незнакомцем. Прошедшие недели принесли знание того, что им одинаково нравится стоять у края обрыва, изучать прикосновения рук друг друга и танцевать. Она никогда не думала, что будет получать удовольствие от настолько бесполезного занятия, как танцы, но их ритмичные движения под безмолвную музыку замка стали тем, что начало приносить радость.
С каждым днём изменения всё больше охватывали замок. Теперь Китнисс ясно видела, что трещины на колоннах почти полностью испарились, в тёмных углах замка больше не завывал ветер, а сад наполнился голосами птиц.
Анализировать изменения вдумчиво получалось плохо, когда она замечала, что больше тепла руки на своей ладони ей нравятся его глаза.
***
По мере того, как во снах росло её принятие своей родственной души, её дневное беспокойство усиливалось. Прошло больше полутора месяцев еженощного пребывания в старом замке, а они оба не имели представления, как искать друг друга.
С вопросом о методах поиска Китнисс подходила и к матери (но получила расплывчатый ответ, после чего её мать снова ушла глубоко в себя), и к Гейлу с Мадж, и к Питу — однако все они могли быть награждены партизанской медалью: разглашать тайну обнаружения соулмейта считалось кощунством.
***
Настала зима, когда Китнисс призналась себе, что её ночные свидания превратились в острую потребность. Эта зависимость внушала ей страх: она не должна была, она с самого начала не должна была привязываться и испытывать положительные эмоции к неведомому мужчине. Китнисс не умела, Китнисс до одури боялась любить.
Связь соулмейтов — яд, который исподволь проникает прямо в душу, распуская корни в глубине сердца. И они — все их взгляды друг на друга, совместные молчаливые прогулки, где тишина никогда не была напряжённой, невесомые касания пальцев, чувственные танцы в огромной бальной зале старого замка, передающие мысли лучше любых слов, — заползли Китнисс под кожу, до краёв наполнили её кровь, отравили собой, будто самый сильный токсин.
И она не смогла сдержать слёзы, когда это чистое, яркое осознание будто насквозь прорезало её суть.
— Почему… почему ты плачешь? — хрипло, будто разучившись пользоваться голосом, спросил её уже такой знакомый незнакомец.
Захлестнувшие её эмоции были столь сильны, что она даже не нашла в себе сил удивиться, лишь срываясь на усилившиеся рыдания, словно переворачивающие что-то внутри неё.
— Ну-ну, тише, тише, — она чувствовала, как он притянул её в бережные объятия, ласково гладя по голове и пытаясь таким образом успокоить её. — Что же тебя так расстроило, солнышко?
— Я не могу, я не должна, — сбивчиво, едва слышно удалось выдавить ей, — я не хочу влюбляться в тебя, — её голос — срывающийся шёпот.
— А что же ты? — замерев на мгновение, тихо спросил он.
— А я, кажется, сделала это.
***
