Тишину палаты нарушали равномерные сигналы многочисленных датчиков медицинских приборов. За окном стоял день, и жизнь на улице била ключом: ходили люди, ездили машины, в конце концов, светило солнце — им не было дела до состояния той, что некогда была Сойкой-Пересмешницей.
Лечащий врач Китнисс Эвердин, немолодой мужчина с сочувствующим взглядом, практически бесшумно скользнул внутрь больничной палаты, однако выработанные рефлексы победителя заставили Хеймитча сбросить с себя нахлынувший сон и вернуться к бодрствованию.
Капитолийский доктор, лучший специалист во всём Панеме, коротко поздоровался с ним и принялся проверять показания приборов. В этом молчаливом присутствии было больше безнадёжности и ужасающего смирения, чем в любых врачебных прогнозах.
Китнисс Эвердин была подвешена между жизнью и смертью уже второй месяц, и изо дня в день Хеймитч был рядом с ней, порой и сам не зная зачем. Он говорил с ней, рассказывая о настоящем и о том, что было, уговаривал её очнуться, бороться и, как и всегда, стараться выжить.
Но с каждым днём пропасть между реальностью и сознанием Китнисс словно становилась всё глубже и глубже, лишая её шанса на возвращение.
За прошедшее время Хеймитч испытал целый спектр эмоций: неверие, злость, боль — на смену которым пришло отчаяние, тупая обрёченность. Теперь он знал, что чувствует тот, у кого из груди заживо вырвали сердце.
Хеймитч отдал бы всё на свете, чтобы Китнисс вернулась к жизни, без колебаний умер бы за неё, если бы мог.
Если бы он только мог.
========== Кобальтовая синь (соулмейты) ==========
Комментарий к Кобальтовая синь (соулмейты)
Прошу во всём винить Этюд-картину “Море и чайки” (op.39 №2) С. В. Рахманинова.
Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один…
Так закончилась очередная минута на её таймере, отсчитывающем мгновения до развязки её судьбы. Жизнь с соулмейтом или сиюсекундная смерть, пан или пропал — вот единственный удел каждого жителя Панема с того момента, как на левом предплечье появляется злосчастный счётчик.
В этом нет никакой системы. В этом нет логики. И нет милосердия.
Её таймер начал отсчёт в четырнадцать лет — и совпал с днём первой в жизни Китнисс Жатвы. И без того ужасный день, пронизанный ощущением нависшей неотвратимой угрозы, превратился в апофеоз мрака, наполненный иллюзорной кислотой темы смерти, словно перерезавшей весь жизненный путь Китнисс.
В тот день удача была на её стороне — как и следующие пять лет, — и всё, что потом по-настоящему беспокоило Китнисс, было заключено в мерно убывающих цифрах на её руке. У неё было шесть лет, восемь месяцев и один день для того, чтобы понять, кто её родственная душа. При прекращении работы таймера должна была закончиться и жизнь Китнисс.
Она с вымораживающей внутренности точностью знала, что ей нужно будет сделать выбор — отчётливый, однозначный. В будущем, которое приближалось с каждым днём, ей придётся назвать самой себе имя — имя того, кто, по её мнению, является её соулмейтом. Без права на ошибку. Без возможности переиграть, отменить неудачный ход.
Ради семьи Китнисс с подлинным героизмом отодвигала раздумья об истинной паре на задний план, не позволяла себе погрузиться в них. Да и не хотела, честно говоря. Её наивная подсознательная вера в то, что выбирать не придётся вовсе, тайно жила в ней, разубеждая Китнисс предпринимать попытки, которые помогли бы выяснить личность соулмейта.
Погружённая в заботы о Прим, своей матери и средствах к существованию, в этом круговороте она дожила до Семьдесят четвёртых Игр — до дня Жатвы, перевернувшей её жизнь. Прим, её младшую сестрёнку, выбрали. Именно тот день стал точкой бифуркации, когда Китнисс запустила всю ту цепь событий, которая и привела её в серую комнату, больше напоминающую камеру (что, впрочем, подходило убийце президента, освободившего Панем).
Её наказали одним из худших видов пыток — одиночеством, пропитанным навязчивостью собственных мыслей, горечью сожалений и тягостным ожиданием решения её участи. А может, они все просто ждали, что жизнь бывшей Сойки-Пересмешницы оборвётся сама по себе — до момента признания соулмейта оставалось девять с половиной минут.
Забавно всё же устроен человеческий мозг. Её судьба сейчас была тонкой леской, готовой вот-вот лопнуть, а Китнисс вспоминала море. На родине Финника вид водных просторов успокаивал её, и во время Тура победителей Китнисс нередко искала возможность снова увидеть бесконечную морскую гладь.
Позже Финник даже подарил ей на память миниатюрную картину одного из художников Четвёртого, где был запечатлён океан. Улыбка почти расцвела на губах Китнисс, когда в настоящем она припоминала неуверенный комментарий Одэйра, цитировавшего автора картины: «При искусственном освещении синий кобальт кажется серым», — и потому иногда цвет изображённой воды может изменяться в восприятии.
Картина осталась в комнате Китнисс в бункере Дистрикта-13, но морской пейзаж намертво въелся ей в память. Хорошо, что мёртвой она больше не сможет сожалеть о том, что отныне никогда не увидит чудес природы.
