Михаил нехотя достал бумажник, не менее пухлый, и передал хозяину сокровищ с гримасой «на, подавись!».
Немец принял деньги и протянул камешки Лохову. А коробочку оставил, на память о «бабучке».
Ощутив бриллианты в своем кулаке, Лохов с силой сжал пальцы. И вверх по лестнице. Пока владелец не передумал, не остановил.
Его вихрем вынесло на третий этаж. Открыл дверь, из которой выходил старик, заглянул. Но за ней оказался еще коридор с дверями.
«Жрет еще старикашка. Хорошо». И Лохов неслышно отступил на лестничную площадку. Прислушался. Шагов нет. Внизу было тихо. «Ждут. Тоже хорошо». Он подергал оконную раму. Подалась. Обсыпаясь пылью, осторожно открыл окно и влез на подоконник.
Выглянул. Внизу никого. «Верно, на другую сторону». Близко по стене пожарная лестница. «Удача!» Рискуя свалиться в колодец двора, стал тянуться к ней. Рука нащупала, схватила шершавый от ржавчины, теплый железный прут. Отчаянно билось сердце. По спине катил холодный пот. Он перекинул ногу.
«Вниз или вверх и по крышам?.. Вниз, — решил Лохов. — Прощай, Миша, прощай, друг. Перебьешься».
Но ниже лестница оказалась забитой досками, голубыми от дождей и времени. И они обрывались, не достигая земли почти на этаж. Собирая щекой, ладонями, коленями занозы, Лохов стремительно заскользил, понесся вниз и плюхнулся на землю.
Он огляделся, отряхнулся. И на улицу. В толпу...
— Да, гражданин следователь, — продолжал мужчина, который сидел на опознании с левого края среди троих. Но прежде он насладился всеобщим вниманием к его особе. — Ошибочка вышла с опознанием. Не меня, его надо было посадить промежду двух посторонних. А спросить меня: «Опознаете ли вы этого симпатичного гражданина?» Я бы не стал врать — запираться. Прямо бы сказал: «Опознаю, гражданин следователь! Фамилию, конечно, не знаю, не представлялся, а рожу его, извините, физиономию, очень хорошо запомнил. И имя. Если он, конечно, не наврал...» — И спросил с издевкой: — Что ж ты, Степа, за фруктами своими не вернулся? Скисли, поди, за два месяца, пока тебя искали.
— Подлец ты, Михаил! — огрызнулся Лохов.
— Узнал! — изобразил радость Михаил, пропустив мимо ушей оскорбление. — Наконец-то.
Но сбросил улыбку, спросил сурово:
— А теперь объясни, милый друг, следствию, зачем иностранного гостя обидел, его фамильную реликвию спер?
Лохова аж передернуло. Михаил усмехнулся:
— Мы-то тебя ждали, истомились.
— Не ждали вы, — ответил Лохов неуверенно, с надеждой, что не ждали они.
— Ждали, Степан, — соврал Михаил твердо. — А ты убег.
— Не бегал я.
— Врешь! Мироныч видел, как ты из окна да по лестнице... Ножки-то целы?
— Какой еще Мироныч?
— Старичок. Забыл эксперта-оценщика? Весь твой путь проследил... Тебе еще с ним очную устроят.
— Что ж не ловил?
— Да разве ему с тобой совладать. Ты бы и пристукнуть мог его запросто. Нет?
— Что же ты тогда не ловил?
— Я? — Михаил засмеялся. — Я как увидел, что тебя след простыл, так и сам отвалился, в обратную сторону.
— От меня? — спросил Лохов с новой надеждой.
— Чего мне от тебя бегать. От иностранца, — соврал Михаил еще убедительней. — Вот и получилось, что я вместе с тобой его обокрал. А сижу один... Садись и ты.
И Михаил, повернувшись к своим соседям, добавил:
— Подвиньтесь-ка, ребята. Дайте ему местечко рядышком. Пока его конвоир не заберет.
Ребята охотно потеснились, освободив место Лохову. Один даже сказал радушно:
— Садись, парень, в ногах правды нет.
«Неужели не стекляшки, а бриллианты?» — ожгла Лохова страшная мысль. Не холодным потом, как тогда, у пожарной лестницы, изморозью покрылся. «Что же он-то молчит?» — исподлобья посмотрел на следователя, умоляя подсказать, что отвечать, что делать.
— Садитесь, Лохов, — прервал молчание следователь. — А вы, Стригун, помолчите, хватит.
И Лохов пошел. К тем, у стены, на освобожденное для него местечко.
— Куда вы? — остановил его следователь под дружный хохот присутствовавших и указал на свободный стул у стола.
Следователь писал протокол.
Лохов сидел растерянный, тоскливо глядел в окно, гадал. Со своего места ему был виден лишь красный кирпичный дом, еще деревья дотягивали верхушки веток с последними листьями.
Голова гудела. Мысли шипели, как угли костра, который то раздуют, то зальют, то снова начнут раздувать.
«Стекло или не стекло?! Если стекло, что же не бежал, скажут, в милицию, не заявлял, не требовал искать мошенников, чтобы деньги вернули? Полторы тысячи — не малая сумма... Не заявил. Милиция сама разыскала. Зачем, черт бы их побрал, искали?! Деньги вернуть? Дождешься». Лохов считал, что потерпевших не положено разыскивать, а ищут только обвиняемых. «Экая подозрительная забота. Значит, бриллианты, — решил он. — Эх, купили меня. — Он скосил недобро глаз на следователя. — Потерпевшим признал. Чтобы драгоценности вытянуть. А я, дурак, и клюнул. — И обругал себя нехорошим словом. — А не отдал бы, — тогда обыск».