Ему очень не хотелось обыска. И каменный домина, и крепко сбитая тесовая «времянка», и полированные гарнитуры, и набитые тряпьем шкафы и комоды, даже бочки, отдыхавшие в ожидании нового засола, — все тогда показалось непрочным, зыбким, будто на плывуне, когда неожиданно предстал пред ним представитель власти. «А не найдут, — думал, — опишут, конфискуют, разорят».
Он был из той породы людей, которые не признают такого понятия, как «честь», «честное слово». Для них это лишь способ маскировки, жульничества. Они скорей поверят аферисту, любому проходимцу, чем просто честному человеку. Несмотря на плутовство и лукавство, те понятнее им, как-то ближе, с ними можно столковаться. С властью же не сговоришься. Она тверда и прямолинейна.
Всюду свой расчет и выгода, считал Лохов. Он, казалось, внимательно слушал следователя, убеждавшего, что он, Лохов, утащил не бриллианты, как ему внушили мошенники, а всего лишь осколки стекла и потому сам оказался жертвой, и что он не один такой и разыскали его, чтобы не его покарать, а жуликов. Но не это убедило его выдать следствию стекляшки, как вещественное доказательство. Оттого он их отдал, что не сумел в сумятице мыслей немедленно выбрать собственное, выгодное лишь ему решение. А когда выдал, тут же потребовал отметить в протоколе, что добровольно, сам, по своей охоте. Истинную же ценность загадочных стекляшек, по его понятию — рыночную, он так и не узнал. На деньги же, полторы тысячи, махнул рукой. Раз с воза упало, пиши пропало.
Теперь Лохов не знал, о чем жалеть. О пропавших для него бриллиантах, которые выдал по-глупому, или о том, что окончательно влип в это дело и будут его судить, как вора.
«Нет, не подскажет, как быть, — подумал Лохов зло о следователе. А тот все писал. — Ихнее дело зацепить, обхитрить да засадить». Лохов признавал за правосудием лишь одно качество — хитрость. И повернулся за советом к Стригуну. Теперь он узнал фамилию Михаила.
Тот засмотрелся в окно: из камеры не поглядишь. Обзор был побольше, чем у Лохова, половина улицы, тротуар, прохожие. Они шли не часто, проходя мимо следственного изолятора, не смотрели в эту сторону. «Небось привыкли мимо ходить, вот и не смотрят, равнодушные, — почему-то с обидой подумал Стригун. — А чего им глядеть, какое им дело до нас». Он почувствовал взгляд Лохова и обернулся. Понял умолявший, скулящий призыв о помощи и снисходительно кивнул.
И Лохов, который сидел на краешке стула озябшим, нахохлившимся воробьем, ожил. Вздохнул облегченно, расправил перышки, устроился поудобнее.
«Что это они задумали?» — следователь перехватил обмен взглядами. Но Стригун не заставил долго ждать.
— Гражданин следователь, разрешите пару слов, — сказал он. И, увидев настороженный взгляд следователя, добавил: — Насчет протокола вы не сомневайтесь, я подпишу. Лично я могу подписать, не читая. Потому что досконально убедился в вашей, гражданин следователь, справедливости. Вы лишнего не напишете...
Сказав это, он обвел всех гордым взглядом. Раз, мол, умею ценить хорошее в других, значит, и сам таковский.
— Не бойся, Степан, не сидеть тебе с нами... Не для того мы тебя разыскивали... Конечно, не мы сами, а следователь, но по нашему настоянию. У следователя и без твоих чистосердечных показаний улик на нас под завязку. Верно я показываю, гражданин следователь?
Тот не ответил, но Стригун не отступал:
— Но ведь мы же помогли найти его, мы о нем рассказали.
Следователь не стал обрывать говорливого обвиняемого. Пусть выговорится. Он вообще не любил затыкать рот людям на допросах, особенно на очных ставках, когда часто разгораются страсти. Эти страсти не сжигают фактов, а выдают новые.
— Вот видишь, — удовлетворенно сказал Стригун, продолжая обращаться к Лохову, — ты нам нужен позарез... Зачем? Это я позже объясню, услышишь... Петя и вспомнил, где видел тебя...
— Какой еще Петя?
— А тот, что в замшевой курточке был, в синих брючках модных выступал, его мы для паспорта брали. Забыл нешто?
— И он?
— А как же. И турист из Германии, Базиль Ханурих, он же Вася Иноземцев. Где же им быть? Скажи следователю спасибо, всех по одному делу собрал... Петя — молодчик, вспомнил, как ты на Ленинградском рынке громче всех возмущался, когда его приятеля замели. Руку его нашли в чужом кармане. Помнишь? В том ряду, где ты капустой торговал, квашеной? Петя у тебя ее, между прочим, пробовал, хвалил...
— Купил? — спросил Лохов.
— Зачем покупать, он на рынке по другому вопросу был. Дело, конечно, прошлое, приятель его тогда оторвался, убег, а Петя тебя заприметил. Не ори в другой раз, — Стригун засмеялся. — А капусту захвати, когда еще придешь, вместо передачи. Вот так, милок, от одного к другому и добрались до твоей хаты. И весь секрет производства...