Под вешалкой, на пестром половичке, стояла обувь хозяев: пара мужских полуботинок и много-много пар женских туфель — черных, коричневых, красных, белых, на низких и на высоких каблуках, с пятками и без пяток. «И живут богато, — решила старуха, без зависти глядя на этот парад. — А ладу тоже нету». Вспомнила свою невестку — то-то она, наверное, диву дается: и куда это бабку черти унесли? — вынула из чемодана пустую бутылку и поставила ее рядом с теми туфлями, что поплоше, под сень плащей и пиджаков.
Неслышно, в одних носках, пришлепал парень. Он успел надеть отглаженные брюки и майку без рукавов. «Шелковая», — отметила про себя старуха. Парень обеими руками потер лицо, обросшее за ночь темной щетиной, и, не глядя вниз, сунул ноги в черные полуботинки без шнурков.
— Пошли, мать, — сказал он и снял с вешалки пушистый, в крупную серую клетку, пиджак.
Дверь квартиры мягко и как бы с удовольствием захлопнулась за ними. Оказалось, что стеклянный глаз на ней снаружи куда больше, чем изнутри. Парень, заметно нервничая, давил на кнопки лифта, но голубые узкие дверцы его раздвигаться не желали. Не слышно было и гула моторов.
— Рано еще, пошли пёхом!
По пролетам бесконечной лестницы старуха спускалась осторожно — шла по стеночке, пачкая известью рукав пиджака. Ее пугала та немыслимая высота, на которую ее вознес случай, и она старалась не заглядывать через перила вниз. Старуха запыхалась с непривычки. Парень, шедший впереди, часто останавливался и, глядя на нее снизу вверх, поторапливал ее взглядом. Она, виновато помаргивая, глядела на него, но спускаться быстрее не могла: и так из-под ног выскальзывали ступени.
Но потом лестница все-таки кончилась — все, все на свете имеет конец! У синих почтовых ящиков старуха столкнулась с девушкой-почтальоншей, которую и видно-то не было из-за серого снопа газет. Они улыбнулись друг другу. Парень под руку вывел старуху из подъезда, придержал могучую дверь. Старуха зажмурилась: яркое летнее утро ослепило ее. Вокруг, словно в роще, неистовствовали птицы.
Молодой дворник поливал дворовую зелень. Струя воды, блистая на солнце, словно драгоценность, била из шланга. На мокром асфальте валялись метлы и совки. Старуха с осторожностью переступила через них и оглянулась.
— Студенту привет! — сказал парень дворнику.
Из шланга, в местах сращений, били тонкие струйки. Капли воды дрожали на молодой листве. Веяло приятной прохладой. Будущий денек обещал быть жарким и душным.
— Наше — вам, — с веселой готовностью обернулся дворник. — С кисточкой. Почтение классу-гегемону! Родственница из провинции? — заметив старуху, спросил он.
— Вроде того, — буркнул парень и сжал у горла лацканы пиджака. — Все мы друг другу родственники!
— По Адаму и Еве?
Дворник-студент поддернул свои потертые, видавшие виды вельветовые штаны и, поглядев на пятиэтажный дом, стоявший в глубине двора, понимающе улыбнулся. На фронтоне этого дома, во всю его длину, составленные из огромных фанерных букв, краснели слова: «Человек человеку — друг, товарищ и брат». И странно было видеть огромную, угловатую запятую.
Тем временем из подъезда, неся изрядно похудевшую сумку на животе, выбралась молоденькая почтальонша с косичками, как у школьницы. Она искоса, перебирая письма, взглянула на старуху и снова улыбнулась ей углом рта. Опять молча, а каблучки ее — тук-тук-тук. А старуху удивило то, что газеты и письма в Москве разносят в такую рань.
— А кто ж тебя будит по утрам? — спросил парень у дворника. — Будильник или, может, какая-нибудь бабенка?
— Нет, я сам. Да я еще и не ложился.
— Да ну!
— Ага. Один встал рано, и его укусила лошадь! Марк Твен написал. Днем отосплюсь!
— А учиться когда?
— С первого сентября.
— Ладно, давай старайся. Может, в начальство большое выбьешься, на «Чайке» кататься будешь, прямо на красный свет, со свистом, по осевой… Пошли, мать, пошли! — обернулся он и поманил старуху.
Она послушно засеменила за ним следом.
— А я и на «Жигули» согласен! — весело крикнул дворник им вслед. — Я скромный!
Он направил струю круто вверх и отскочил. Вода тяжело шлепнулась об асфальт и рассыпалась на мелкие брызги. Засияла, чтобы тут же погаснуть, бледная радуга.
Выйдя на улицу, которая была еще малолюдна, парень туда-сюда повертел головой, увидел на обочине зеленый мирный огонек такси и вздохнул с облегчением. Он подождал старуху, обнял ее за костистые плечи, от одного прикосновения к которым сжималось сердце, стряхнул с рукава известку и потеребил прореху на плече старухиного пиджака.
— Видала, какая выдра, мать? — виновато сказал он. — Я-то с утра тебя проводить хотел по твоим делам, на метро покатать… Красная площадь, Кремль. В отпуске ведь я — сегодня первый день! Поездили бы с тобой, посмотрели!
Шофер такси увлеченно решал кроссворд из субботней «Вечерней Москвы», подложив под газетку книгу. Он далеко не сразу повернул голову и посмотрел на подошедших. Парень сказал ему, открывая дверцу машины:
— Потом, потом дорешаешь, шеф! Вот, надо довезти человека. Садись, мать!
