— Хватит? — заметно волнуясь, осведомилась старуха.
— Если по-хорошему, то… — медленно, с ленцою ответствовал ей шофер. — А если по счетчику…
— По-хорошему, сынок, по-хорошему, — поспешила сказать старуха. — Господь тебе счастья даст.
— Он даст!
Шофер сразу повеселел и выскочил из машины. Раз, два, три! Крышка багажника со стуком подскочила вверх. Мужчина в соломенной шляпе, обливаясь потом и лепеча слова благодарности, подтащил к нему огромный чемодан. Старуха вылезла из машины и едва не упала — подломились затекшие ноги. Шофер и тут не растерялся — любезно поддержал ее за локоток и вывел на тротуар. Рядом он поставил ее чемоданчик.
— Улицу, значит, перейдешь и — на месте, — доверительно сказал он. Глаза его добродушно сияли. — А сын у тебя — телок! Так и передай ему!
— Товарищ! — нервно прокричал мужчина в шляпе. — Мы же можем опоздать, товарищ! У нас поезд, билеты… Маня, да садись же! Ах, какая ты! Товарищ, я вас очень…
— Спать меньше надо! С молодой-то. Тогда и курорты станут не нужны… — шепнул шофер и весело, как своей, как сообщнице, подмигнул старухе: — Будь здорова!
«Может, назад отдаст?» — глядя ему вслед, в спину, с безумной надеждой подумала старуха. Пяти рублей ей было очень жалко. Шофер Суханкин, когда она выбралась из кабины его грузовичка и побрела к станции, вдруг окликнул ее, догнал, длинно выругался и сунул новенькую, хрустящую трешку ей обратно. А сейчас чмокнули дверцы, машина снова шаркнула шиной по белому бордюру и умчалась. «Нет, не отдал», — проводив ее глазами, вздохнула старуха.
Да и надеяться было смешно. Старуха осталась возле забора, которым был широко огорожен памятник на высоком пьедестале. Каменный человек в вольной позе, закинув ногу за ногу, сидел в каменном же кресле с подлокотниками. Вокруг него, с трех сторон, покоем, стояли скамейки, чтобы и другие люди, живые, могли на них посидеть. Старуха двинулась туда, вспугнув по дороге стаю жирных, раскормленных голубей, которые хлопотливо пили из маленькой лужи на асфальте. В лужице отражался ослепительно голубой осколок неба.
«Тоже поливали… или роса?» — подумала старуха, с оглядкой присаживаясь на сырую скамью. Прямо перед собой она увидела огромную белую церковь с зеленым куполом, увенчанным маленьким темным крестом. К боку церкви приткнулся неопрятный бульдозер. Весь в присохших комьях земли, хищно поблескивал косой его нож. «Снесут…» — предположила старуха.
Она поняла, что хочет есть, и загремела крышкой чемодана. Непуганые, бесстрашные голуби, толстые, словно куры у хорошей хозяйки, обступили ее ноги, порхали вокруг. Старуха, бормоча ласково: «Гули-гули-гули!..» — крошила им все, что ела сама: немножко успевшего за ночь зачерстветь хлеба, немножко ноздреватого сыра, похожего на оконную замазку, и весь яичный желток. Желтков старуха не ела даже на пасху — считала почему-то, что нельзя, грех. Все время ей чудился неродившийся цыпленок — желтенький, мокрый, жалкий. А белок — ничего, ела.
Подкрепившись всухомятку, старуха задремала под мирное голубиное воркованье. Из ее разжавшегося кулака на асфальт потихоньку сыпались осколки белой яичной скорлупы. Сизые голуби-дикари теснились рядом, подбирая последние крошки.
— У-у! — совсем рядом истошно завопил кто-то. — Ой, не надо, не надо! Горько, невкусно! Ой, боюсь!
Старуха всполошилась спросонок, затрясла головой. Вспугнутые, как и она, криком голуби с шумом опускались на асфальт у самых дальних скамей. У памятника, в его косой нелепой тени, стоял мальчишка лет четырех и оглушительно орал, широко распахнув розовый ротик. Он топал толстенькой ножкой, красиво обтянутой белыми парадными колготками, тряс русой, кудрявой, постриженной, как у девочки, головой и, заходясь в крике, указывал на старуху пальцем:
— Баба-яга, не ешь меня! Горько, невкусно!
Над ним заботливо склонилась пожилая уж, но еще видная из себя женщина в цветастых штанах, широких книзу и узких в бедре, и такой же яркой блузке навыпуск. Огромным носовым платком она пыталась вытереть орущему мальчику глаза и нос, но он не давался. Он продолжал тыкать в старуху пальчиком, орать и топать. У края лужицы, которая на глазах становилась меньше, лежал на боку большой зеленый автомобиль, сделанный из пластмассы. Из его кузова выпало ведерко, совочек, как у того дворника-студента, только поменьше и тоже пластмассовый, а не железный, и тупой широкий красный меч в ножнах с узорами.
Пожилая дама из-под руки уничтожающе посмотрела на старуху. Высокая, замысловатая башня ее прически осуждающе колебалась. Старуха, не сообразив толком, в чем дело, суетливо вскочила, обеими руками отряхнула влажный зад юбки и схватилась за ручку чемодана. Она бежала прочь. Без оглядки.
— Баба-яга! — неслось ей вслед. — Уй, боюсь!..
