— Да что ты, Андрейка? Какая же это баба-яга? Не бойся, я пошутила. Это обыкновенная, неопрятная старушка. Она не станет тебя кушать. У нее и зубов нет. Не станет, если ты всегда будешь слушаться свою бабушку и сейчас же перестанешь плакать. У тебя же есть меч, в конце концов. Ты ведь храбрый мальчик, Андрейка. Воин! Что тебе какая-то старуха? Ты ее можешь… победить!
Со страху старуху занесло на пустынную, тщательно подметенную улицу. Никто не попадался ей навстречу. Почти над каждым домом, косо повешенные, лениво колыхались большие, как простыни, пестрые чужие флаги. Один дом отбежал назад, будто чего-то застеснявшись, и, дойдя до него, старуха увидела женщину в хорошем платье, которая, широко размахивая кистью, мазала клеем старые афиши, наклеенные на стенд. Новые афиши, свернутые в тугие трубы, помещались в чистом цинковом ведре, с которым хоть сразу за водой к колодцу. Эта женщина стояла спиной к старухе, однако по каким-то неуловимым признакам та угадала в ней свою, деревенскую, и смело подошла к ней.
— Ай, не знаю я, ничего не знаю, — ответила женщина, повернув к старухе свое скуластенькое загорелое лицо с шелушащимся носом. — Краснооктябрьский район, Горьковская область знаю, больше ничего не знаю. Прописка временный у меня. Сестра двадцать лет Москве живет, все знает!
Но ее сестры, прожившей в столице два десятка лет и знающей все, поблизости, увы, не оказалось. Вчерашние блуждания грозили повториться сегодня. Это было страшно. Беспомощная слеза выкатилась из уголка старухиного глаза и быстро заскользила вниз, оставляя на морщинистой, как печеное яблоко, щеке старухи извилистую влажную дорожку — след. Расклейщица афиш виновато улыбнулась и развела сильными руками. С кисти на асфальт капнул клей.
— Не надо, — ласково сказала расклейщица. — Не плачь, старый! Другой кого спроси…
Старуха сгорбилась устало и повернулась, чтобы уйти.
— Погоди, — окликнула ее расклейщица афиш.
Старуха остановилась, оглянулась. Расклейщица, подумав, выдернула из рулона несколько голубоватых листов «Фарфор Гжели» и протянула их старухе. Афиши, разворачиваясь, гремели, как жестяные, как старухин чемодан. Скулы расклейщицы порозовели от удовольствия.
— Бери себе, — предложила она. — Стенку дома повесишь. Красиво будет. Во! — и, будто мальчишка-школьник, показала старухе оттопыренный большой палец.
— Дай бог тебе здоровья, — шепнула старуха, осторожно принимая гремящий рулон.
Расклейщица афиш стояла перед ней, широко расставив загорелые, короткие, крепкие и чуть кривоватые ноги, и дружелюбно улыбалась. Глядя на ее узкие, да еще и прищуренные глаза, старуха подумала, что на белом свете много добрых людей, и заметно повеселела. Они распрощались, церемонно пожав друг дружке руки, словно министры на приеме.
Чтобы красивые афиши поместились в чемодан, их пришлось свернуть вчетверо, что старуха с большим тщанием и сделала, присев и поставив раскрытый чемодан на колено. Бумага хорошая, толстая, аж лоснится, ее можно вместо скатерти на стол, а можно и на стену — вместо ковра или прикрыть пятно. Потом она двинулась дальше. И вдруг, перед самым ее носом, открылась огромная, могучая, как в церкви, дверь. Из двери, на мгновение закрыв собою весь мир, вышел огромный и высоченный человек в голубом, в рубчик, костюме. Столь больших и высоких людей старуха и не видела никогда.
— Извиняюсь, — вымолвила она, набравшись храбрости и глядя на широкий конец цветастого галстука, который мерно покачивался перед самыми ее глазами. — Извиняюсь, где тут памятник находится — мне там улицу перейти?
— What do you want? — глубоким басом пророкотали откуда-то сверху. — I don't understand!
Старуха отступила на шаг и подняла голову. Она едва не упала. «Свят, свят, свят, — пронеслось у нее в мозгу. — Поль Робсон!» И правда, высоченный человек был черен как смоль. Он весело ухмылялся и вращал синеватыми белками. Длинный галстук, как маятник, продолжал качаться на его шее. Маленькие пуговички на его медово-желтой рубахе то появлялись, то снова прятались за галстуком — будто стеснялись.
— Are you traveler? — Черный человек снова сказал непонятное, показал на старухин чемодан и захохотал, тряся розовыми ладонями.
«И что? Обыкновенный негр, — разглядывая его, сообразила старуха. — Учиться приехал! Ничего особенного нету…» И, подумав так, она успокоилась. Но все-таки они не могли понять друг друга. Разгорячась, огромный негр присел перед старухой на корточки, изящно поддернув брюки, и пальцем стал что-то рисовать на сером шершавом асфальте.
— Ньет? — спрашивал он, вскидывая на старуху свои огромные глазищи. — Да?
— Памятник, — твердила свое старуха. — Ну, па-мят-ник! Человек сидит, нога на ногу!
— Шеловек? — косился негр. — A man, idea!
