Перед Великим распадом полностью

И я вылетел в далекую провинцию на востоке вместе с делегацией члена Парламента, нанайкой. Это была маленькая узкоглазая женщина, вся словно закрученная пружиной энергии, через головы идущая к своей цели ради исконных прав своего маленького народа и против нарушения экологии его обитания. Ее не интересовали сами люди. Она, как нанайская королева, властно доминировала, могла взять чужой зонт, сломать его на ветру, и отдать не извинившись, могла обозвать заносчивую спорщицу «сучкой» и т.п. С ней мне было неуютно. Но в истории, наверно, останется, думал я, ее «волевое добро» для родичей, поднятое до высот шаманства.

Полет был тягуче нудным, но не утомлял. Я смотрел на стремительно летящие к притягивающему закату гигантские багрово-лимонные полосы облаков, разделяющие тьму Земли и жуткую мистическую синеву неба (каково же тогда космическое пространство?), и почему-то весь путь сочинял длинное, как полет, стихотворение.

Как далеко за корпусом Земли

С ее цветной под облачностью картой,

Где расписных узоров рек разлив,

С ее теплом, как даром, астронавту,

Как далеко мой пропад в суету

Непрочной лихорадочности дела,

Где тупо подводил уже черту,

И все забыл, не помня охладело.

Ах, вот она, Восточная Сибирь —

Сплошные блюдца вод – озер железистых,

Но эта, не годна для жизни ширь

Таит для небывалой рыбы нересты.

Внизу – дальневосточная тайга.

Так вот откуда жизнь моя огромная

Явилась, чтоб раскрыться наугад

Всем счастьем, всем распахом силы пробуя.

Я канул здесь, в бессмертии своем,

Хоть для контроля здесь в командировке,

Чтоб на него не шли тупой войной,

Лес за валюту продавая ловко.

Как это странно – лес распродают,

И в вырубке – нет места для бессмертья.

Великой экономики маршрут —

Больное направленье, как ни мерьте.

Я как будто проснулся. Что это? Противостояние двух сторон – столицы и провинции? Почему здесь воскрес мой дух, даже потянуло на стихи?

Несмотря на то, что аборигены жили, как все, в скудости, выбрасывая мусор прямо у порога своих домов, у меня не осталось ничего, кроме радости обретения друзей.

Местный предприниматель Салават и его приятель шаман Ильдар пригласили меня в сауну. Голые потные местные предприниматели, сидя на скамьях парной, говорили о событиях в центре, показывая их осведомленность перед столичным гостем.

– Какой тип культуры пострадал в годы перестройки? – рассуждал худой местный интеллигент, небрежно похлопывая себя веником. – Идет перетасовка «элитарных» групп. Вкусы же «новых элит» не нравятся элите вчерашнего дня. Культура нуворишей и интеллигенции при правительстве не пострадает.

– Рыночные реформы проводить надо, – осторожно говорил шаман Ильдар. – Но постепенные, сохраняя при этом контроль государства над экономикой.

Другие парящиеся рекомендовали сохранить социалистическую экономику.

Салават, с молодой глупостью, самолюбием, горячо ратовал за единую могущественную кооперацию. Вот она, его конкретная цель – общность кровно заинтересованных людей, сотворчество новой жизни!

Я чувствовал себя с ними совершенно открытым, как дома. Самостоятельные, отвечающие за себя люди, повязанные друг с другом по наивно- провинциальному.

Они пригласили меня на рыбалку. На бурной реке мы летели на моторной лодке против течения, врезаясь во встречные волны. А наверху сплошной навес ветвей дикой приморской тайги, тихий, пахнущий чем-то первозданным.

Какое-то братство в космическом корабле. И это те же люди, что и мои сотрудники, от которых у меня идиосинкразия! Может быть, так аборигены принимают гостей?

Я от сует укрыт – в селе Агзу,

Где связи нет, и транспорт – вертолетом.

И в вечность погружен, пока грозу

Дает метеосводка: нет полета.

Как в детстве, мы с парнями удэге

Уходим в холодок борений быстрых

По сумрачной таежной Самарге,

В невероятный мир желаний чистых.

Во мне всегда таежный дух густой,

Особый воздух бытия, как мета.

Всего, что я хотел, в нем есть настой,