Гофман (не выпуская руки Елены, постепенно оттесняет ее к дивану. В его голосе появляются мягкие, вибрирующие интонации наигранной нежности). Ну Ленхен… Я хорошо понимаю, как много тебе приходится здесь выносить. Ну успокойся, пожалуйста!.. Можешь мне ничего не рассказывать. (Гладит правой рукой ее плечо, заглядывает ей в глаза.) Я не могу видеть, когда ты плачешь. Право же!.. Это причиняет мне боль. Не рисуй себе жизнь мрачнее, чем она есть в самом деле… И, кроме того… Разве ты забыла, что мы оба… что мы с тобой находимся, так сказать, в одинаковом положении?… Я попал в эту мужицкую среду… Ну разве я к ней подхожу? Ведь так же мало, как и ты.
Елена (все еще в слезах). Знала бы… знала бы… моя милая мама, что такое будет… Знала бы она это, когда велела, чтобы меня воспитывали… воспитывали по-барски. Знала бы она… так уж лучше оставила бы меня дома, чтобы я, по крайней мере… по крайней мере, не видела ничего другого и… выросла бы я здесь… на этом болоте… Но так…
Гофман (ласковым движением усаживает ее на диван и садится с ней рядом. Сквозь слова утешения у него все отчетливее проступает чувственность). Ну Ленхен!.. Ну посмотри на меня, ну успокойся, ну утешься со мной… Я же не должен говорить тебе про твою сестру. (Обнимает ее, говорит горячо, взволнованно.) Ах, если бы она была такой, как ты!.. Ну, а такой, как теперь… Подумай сама, чем она может быть для меня… разве, Ленхен, можно еще найти такого человека, образованного человека… (говорит все тише), у которого жена была бы поражена таким страшным недугом?… Об этом нельзя даже громко сказать: женщина и… водка… Ну посуди сама, разве я счастливее, чем ты? А мой Фриц, – вспомни о нем! Ну скажи сама! Разве мне легко жить, а?… (Страстно.) Вот видишь: надо благодарить судьбу за то, что она нам помогла. За то, что она свела нас друг с другом… Мы, Ленхен, созданы друг для друга! Мы, с нашими общими горестями, должны быть друзьями. Ну разве не так, Ленхен? (Обнимает ее.)
Елена сидит с выражением покорности, затихшая, в напряженном ожидании чего-то неизбежного.
(Ласково.) Ты должна принять мое предложение, ты должна уйти из этого дома, жить у нас… Ребеночку, который родится, нужна мать… Иди к нам, замени ему мать! (Страстно, растроганным, сентиментальным тоном.) Ведь иначе у него не будет матери. И потом… внеси хоть немного, ну хотя бы совсем-совсем немного света в мою жизнь. Сделай это! Сделай, Ленхен. (Хочет положить голову на ее грудь.)
Елена (вскакивает, возмущенная. На ее лице выражаются чувства презрения, разочарования, отвращения, ненависти). Слушай, зять! Ты… ты… Теперь я вижу тебя насквозь. Раньше я только догадывалась. А теперь я знаю точно.
Гофман (вне себя от изумления). Что такое?… Елена… единственная… в самом деле…
Елена. Теперь я твердо знаю, что ты ни капельки не лучше… Куда там! Ты хуже, ты хуже их всех!
Гофман (встает, с наигранной холодностью). Твое поведение, знаешь ли, весьма странно!
Елена (подходит к нему вплотную). Ты стремишься только к одной цели. (Ему на ухо, вполголоса.) Но у тебя оружие совсем другое, чем у отца, у мачехи и у моего почтенного жениха… Совсем другое оружие. Рядом с тобой они все, вместе взятые, просто ягнята. Теперь, именно теперь мне все сразу стало совершенно ясно.
Гофман (с притворным возмущением). Елена! Ты… ты с ума сошла, это же чистое безумие… (Прерывает речь, ударяя себя по лбу.) Боже мой, я, кажется, догадываюсь. Ну да, конечно! Ты сегодня… правда, сейчас еще очень рано, но я готов держать пари, что ты сегодня… утром уже беседовала с Альфредом Лотом.
Елена. А почему бы нам не беседовать? Это человек, перед которым мы должны были бы сгореть от стыда, если бы говорили правду.
Гофман. Значит, я угадал!.. Так-так!.. Конечно!.. Именно!.. Тогда и удивляться нечему. Так-так, нашел случай поиздеваться над своим благодетелем. Конечно, к этому надо было быть всегда готовым!
Елена. Это подло, зять, просто подло.
Гофман. Я почти того же мнения.
Елена. Он не сказал о тебе ни слова, ни одного дурного слова.
