Жужжа и опьяняяся жужжаньем,
Бесчисленные пчелы, в жажде меда,
Кружатся над душистыми цветами.
Я знаю, что похож я на него.
Как эти ветви, полные расцвета,
Моя душа познала бога Фрея,
Он снизошел в нее, чтобы она
Зажглась внезапно яркими цветами;
Пусть пчелы мед берут, коли хотят.
Еще, еще, мой друг! Я весь вниманье.
Вы можете воистину хвалиться
Собой и этим деревом в цвету.
Что до плодов – так это воля Бога!
Мой лучший друг! Все от Него! Он сбросил
Меня в обрыв на двадцать саженей —
И поднял, чтоб теперь я был в расцвете;
И цвет, и плод, и все, все от Него,
Но только бы благословил Он лето!
А, верьте мне, то, что во мне растет,
Достойно жить и быть плодом созревшим!
Еще ни разу в мыслях у себя
Я не рождал создания такого:
То будет звон из лучшего металла,
Он сам собой звучит, звенит, поет.
Лишь стоит только руку приложить мне —
Вот так – и тотчас слышу звуки я;
Глаза закрою – вмиг за формой форма
Рождается так явственно во мне,
Что я могу обнять мое созданье.
То, что теперь я получил, как дар, —
Исполненный невыразимой муки,
Искал я прежде, в дни, когда меня
Вы Мейстером счастливым называли.
Я не был счастлив, нет, и не был Мейстер!
Теперь я Мейстер, и теперь я счастлив!
Я очень рад, когда при мне другие
Вас называют «Мейстер», но дивлюсь,
Когда вы сами так себя зовете.
В какую церковь труд ваш предназначен!
О, ни в какую!
Кто ж вам дал заказ?
Тот, кто сказал вон той высокой ели,
Чтобы она над пропастью росла!
Нет, правда: ваша церковка отчасти
Разрушилась, отчасти погорела;
И потому там, высоко в горах,
Хочу я заложить фундамент новый —
На новом основаньи новый храм!
О, Мейстер, Мейстер! Впрочем, я не буду
Судить вас! Но мне кажется теперь,
Мы не вполне друг друга понимаем.
Я думаю, что, просто говоря,
Раз труд ваш так прекрасен…
О, прекрасен!
Раз этот звон…
Зовите, как хотите!
Мне кажется, вы сами так сказали.
Так я сказал о том, что без названья
Должно само себе названье дать,
И что одно способно дать названье.
Скажите мне: а кто за труд ваш платит?
Кто мне за труд мой платит! Пастор! Пастор!
Вы счастие хотите осчастливить!
Награду нужно вам вознаграждать!
Зовите труд мой, как его я назвал:
Зовите колокольным звоном. Пусть!
Но знайте: ни один собор доныне
Не слышал, чтоб с его высокой башни
Звучал такой непобедимый звон;
По силе равен он с весенним громом,
Чей гул гудит над зеленью лугов;
И знаю: в звуке труб его громовых
Потонут звоны всех колоколов,
И в ликованьи гулком возрастая,
Он миру возвестит рожденье дня.
О, солнце! Древний праотец! Внимай мне!
Ты возрастил своих детей, моих,
Ты их вскормил, как грудью материнской,
Ты вызвал также темные побеги
Потоком вечным теплого дождя —
Так пусть они в ликующем восторге
На путь твой в небе взор свой обратят.
И, наконец, как серые пространства
Земли, теперь зеленой пред тобой,
Ты и меня зажег для жертвы сладкой,
Все, что во мне, тебе я отдаю!
О, дивный день! День света, мне впервые
Блеснувший и в моем цветочном храме
Родивший утро и весенний гром!
Не так ли в туче, тягостно висевшей
Над нами в продолжение зимы,
Рождаются потоки бриллиантов,
К которым миллионы рук недвижных
Протянуты среди стеблей травы:
Зажженные магическою силой
Каменьев драгоценных, брызги света
Они несут в глубь хижин сокровенных,
Хватают ткани шелковых знамен,
Что ждали этих брызг так долго-долго,
И радостно, как пилигримы солнца,
Они на праздник солнечный спешат.
О, пастор, этот праздник! Я хотел бы
Напомнить притчу вам о блудном сыне.
Ведь это солнце, древний наш отец,
Тот пир дает своим заблудшим чадам.
Под смутный шорох шелковых знамен
Ряды существ идут в мой храм блестящий,
И дивный колокольный перезвон,
Мой звон, в певучих страстно-нежных звуках,
Сквозь воздух блещет звонкою игрой, —
В груди у всех, звеня, дрожит рыданье
От боли наслажденья: это песня,
Погибшая, забытая, родная,
Восставшая из ясной дали детства,
Найденная в глубоком роднике
Прозрачных сказок, ведомая всем,
Но до сих пор не спетая ни разу.
И чуть она начнется, тихо, тайно,
То выражая муки соловья,
То воплощая нежный смех голубки, —
В сердцах у всех внезапно вспыхнет лед
И вскроется – и ненависть, и скорби,
И бешенство, и мрак тоски, и пытки
Растают в ласке теплых, теплых слез.
И между тем мы медленно подходим
К кресту; еще в слезах, мы торжествуем:
Вот, наконец, освобожденный солнцем,
Спаситель мертвый члены расправляет,
И вновь живой, и вечно молодой,
Смеется Он, входя в сверканье мая.
