Ты знаешь от чего: ты узнаешь
Зеленый остров, где растут березы
По склонам, убегающим к воде,
Чтобы купаться в светло-синей влаге.
Ты слышишь радость всех певцов весенних,
Они нас ждут, поют…
Я слышу их.
Вот видишь: я готов. Проснусь – и тотчас
Мне скажет кто-то: ну, пойдем со мной.
И свет погас. И веет тайный холод.
Увидевший умрет, как и слепой,
Но все-таки тебя я видел… знаю…
Спи, художник, сном глухим,
Вновь проснись и будь моим.
Спи, а сила тайных чар
В сердце вспыхнет, как пожар.
Мраком заклятый, запрятанный клад
Просится к свету, и камни горят.
Воют собаки сокрытых огней,
Воют, не могут сорваться с цепей.
Рабство не вечно, растоплен кристалл,
Нами владеет, кто волю нам дал.
Раз, два, три; и дух твой нов,
В новом волен от оков.
О, что со мной? В какой дремоте я
Был раньше? И какое это солнце,
Какое утро смотрится в окно,
Мне руку золотит? О, воздух утра!
Так пусть когда твоею это волей,
Твоею силой, небо, я волнуем,
Горя порывом нового огня,
И тот огонь есть знак твоих хотений —
Пусть я, восстав, – лишь только бы
восстать мне,
Еще однажды в эту жизнь войду,
Еще однажды научусь бороться,
Надеяться, желать, стремиться, жаждать
И создавать, быть новым.
Входит фрау Магда.
Магда, ты?
Уж он проснулся?
Магда, это ты?
Ну, как ты?
Хорошо! Как хорошо мне!
Я буду жить. Я знаю: буду жить.
Он жив, он жив! Мой милый! Гейнрих!
Гейнрих!
Раутенделейн стоит в стороне с горящими глазами.
Заброшенная плавильня в горах, неподалеку от снежных залежей. Справа из скалы, образующей стену, бежит вода через глиняную трубу в каменный водоем, образованный природой. Слева, или в задней передвижной стене, кузня с дымовой трубой и раздувальными мехами. Слева, сзади, сквозь открытый вход, похожий на дверь в овине, виден горный пейзаж: вершины, болота, углубленная группа елей, в самой близи крутой срыв. На кровле хижины дымовая труба. Справа дугообразный пролом в скале. Лесной Фавн, уже видимый за хижиной, тащит сосновую корягу к сложенной поленнице, входит нерешительно и озирается. Никельман по грудь приподнимается из водоема.
Брекекекекс, войди же!
Это ты?
Чтоб черт побрал! От этой срамоты,
От этой сажи – тошно.
Улетели?
Кто?
Кто? Они!
Чего ж им? Посидели,
И будет.
За опушкою лесной
Рогатого я встретил…
Э!
…С пилой
И с топором.
Ну, что он там болтает?
Да говорит, что ходит и считает
Твои кворакс и ждет, когда конец.
Так уши пусть заткнет себе, глупец.
Что квакает, мол, очень и клянется
Так жалостно.
А вот он подвернется,
Я голову сверну ему.
Как раз!
Ему, да и другому…
В добрый час!
Проклятый род! Теснится в наши горы,
Ломает наши вольные просторы,
Взрывает землю, строит здесь и там,
Проходит в глушь и рыщет по кустам,
Все, что ни встретит, только мнет и давит,
Металлы исторгает, топит, плавит;
Лесной и водяной ему ничто,
Запанибрата с ними, а не то —
За тачку! В посрамленье всей округи,
Сильфиду нашу взял себе в подруги.
А мы чего? Наш брат гляди и стой,
Она в глаза смеется надо мной.
Цветы ворует, золото, алмазы,
Янтарь, и кварц, и желтые топазы;
Его целует, ночью с ним и днем,
На нас глядеть не хочет нипочем.
Ни в чем себе помехи он не встретит;
Деревья высочайшие отметит,
И ну пилить, дрожит земля кругом,
От молота в ущельях гул и гром.
Огонь на кузне все превысил меры,
Бросает отсвет в дальние пещеры.
В моей норе мелькает по стенам,
Чтоб черт узнал, что делает он там.
Брекекекекс, подумать я не смею:
Когда б ему тогда сломал ты шею,
Уж гнил бы он близ чада своего:
Зверь-колокол и делатель его.
В игре азартной раз нашел удачу,
Его мне самого давай в придачу.
Ты прав, черт побери, без дальних слов!
А он тут жив, и весел, и здоров;
Как только звякнет он, опустит молот,
Меня сейчас бросает в жар и в холод.
Ее он наряжает без конца,
