Э! Пусть же он погибнет!
Нет, ты лжешь!
Ты лжешь, я это чувствую! Ты слышишь?
То зов его! Вам всем известный голос!
Я вижу, вижу, как ты там дрожишь!
Никельман исчезает. Гейнрих входит опять. Он возбужден борьбой, смеется дико и торжествующе.
Они толпой напали, как собаки,
И всех их разогнал я, как собак,
Швырял в них то горящей головнею,
То глыбами гранита. Кто из них
Не пал в борьбе, тот убежал. Дай пить мне!
Борьба живит, победа закаляет.
Согретая, скорее бьется кровь.
Борьба не тяготит, она дает нам
Мощь, в десять раз сильнейшую, и снова
Живут в груди приязнь и неприязнь!
Вот, Гейнрих, выпей!
Дай сюда скорее!
Хочу опять вина, любви и света,
Хочу тебя!
Я пью твое здоровье!
О сильфа, ты, как ветер, легкий дух!
Я пью и вновь с тобою обручаюсь.
Кто хочет быть создателем и кто
С тобой разъединится, неизбежно
Он должен пасть, невольник, пораженный
Великим тяготением земли.
О, не сломайся только: ты ведь крылья
Моей души!
Ты не сломай меня!
Нет, Боже упаси! Забвенья, звуков!
Сюда, сюда, прислужники мои,
Невидимые, малые созданья,
Спешите к нам на светлое свиданье,
Играйте нам и пойте в забытьи!
Пусть стонут скрипки, полны нежной ласки,
И флейты, полны сладостной тоски;
А я начну кружиться, виться в пляске,
И в волосах заблещут светляки.
В кудрях моих мерцая, зеленея,
Они мне будут трепетным венцом,
И я перед тобой мелькну, как Фрея,
С своим прекрасным, радостным лицом!
Постой! Умолкни!
Что?
Ты не слыхала?
Что?
Ничего.
Но что с тобою, милый?
Не знаю. В звуки пенья твоего
Вмешался чей-то голос… звук…
Раутенделейн
Какой же?
Звук жалобы… Давно погибший голос…
Но ничего, все это ничего.
Вот так, прижмись ко мне и протяни мне
Бокал пурпурный нежных губ твоих,
Ту чашу, из которой пьешь так жадно,
И снова пьешь и осушить не можешь:
Дай мне безумья, пусть забудусь я!
Целуются. Долгая пауза забвенья. После этого, крепко обнявшись, они приближаются к выходу, и постепенно ими овладевает вид могучего горного мира.
Смотри: глубоко тянется пространство,
Огромное, и глубина его
Свежо-прохладна там, внизу, где люди.
Я человек. Поймешь ли ты, дитя?
Чужой и дома – там, внизу, и также
Чужой и дома – здесь… Поймешь ли ты?
Я понимаю.
Ты так странно смотришь,
Когда сейчас со мною говоришь.
Я так боюсь.
Чего?
Сама не знаю.
Все это ничего. Так. Отдохнем.
О, только б месяц, белый, как из мела,
Не устремлял свой неподвижный взор
На все, что там! О, только б мертвым светом
Так ясно он не озарял низины,
Откуда я ушел! На то, что скрыто
Седым туманом, я смотреть не должен…
Вот! Слышишь? Ты не слышишь ничего?
Нет, ничего! И то, что говоришь ты,
Мне непонятно.
И теперь не слышишь?
Что слышать я должна? Я только слышу,
Как бродит по кустам осенний ветер,
Как жалобно кричит вдали сарыч,
Лишь странные твои слова я слышу,
Которые ты странно говоришь мне
Каким-то дальним, чуждым языком!
Там, там, внизу жестокий свет луны…
Ты видишь? Где в воде он отразился…
Я ничего не вижу, ничего!
Ты, зоркая, как сокол! Неужели
Ты ничего не видишь? Ты слепа?
Что там так тяжко, медленно влачится?
Мечта, обман мечты!
Здесь нет мечты,
Не говори, не двигайся! Обмана
Здесь нет! Я в это так же твердо верю,
Как верю в то, что Бог меня простит.
Вот-вот, теперь цепляется за камень,
За тот широкий камень, что лежит
Как раз среди тропинки.
Не гляди!
Ты вниз глядеть не должен! Я закрою
Наш вход, и силой я тебя спасу!
Оставь, я говорю тебе, оставь же.
Я должен это видеть, я хочу!
Смотри: водоворотом вьется дымка,
Туман белеет в горной котловине.
Так ослабев, как ты, остерегись
Вступать в него.
Я ослабел? Неправда.
Вот все прошло.
Так хорошо. Будь снова
Владыка наш и Мейстер! Разгони
Своею силой жалкие виденья!
Возьмись за молот, прошуми им властно…
Не видишь ты, как выше все и выше…
Где?
Там, вон там, идут тропинкой горной —
В одной рубашке…
Кто?
Босые дети.
Несут кувшин. И то один из них,
То вдруг другой колено приподнимет,
Худое, обнаженное, чтоб им
Кувшин тот поддержать, такой тяжелый…
О, мать, не погуби его, он гибнет!
Вкруг их голов сияет ореол…
Ты огоньком блуждающим обманут!
Нет, нет! Сложи скорее руки: видишь…
Теперь ты видишь… вот они идут!..
Становится на колени, в то время как два призрачных ребенка, из которых один держит кувшин, с трудом приближаются. Они в одних рубашках.
Отец!
