— Возможно, да, возможно, нет! А может быть, Бадольо является только ширмой для каких-то других сил? А что, если сам Канарис подстрекает Бадольо с целью втянуть нас в настоящую войну с Италией? Да, Тобрук доказывает, что мы не удержим Африку. Сегодня, завтра и десять месяцев спустя, возможно, но не больше. Это известно и Роммелю. Маршал Грациани поделился этим с графом Чиано, а граф проболтался, что в Ливии воюют только за престиж, что там война не имеет стратегического значения для оси. Это вранье, но о чем это свидетельствует?
Царь с улыбкой проговорил:
— Ну, предположим, я попытаюсь отправить армию.
— Вы просто должны это сделать!
Борис побелел. Поднял руку, чтобы ударить советника по лицу, но воздержался. Сыновья крестьян и мещан дерзки. Кто же научит их, как надо разговаривать с его величеством?
— Лулчев! Я хочу отправить на фронт не одну армию, а все войска. Пусть умирают. Пусть их зарывают в землю снаряды. Пусть гибнут от вшей и тифа.. Зачем мне эти зараженные коммунизмом оборванцы? Хочу отправить, но не могу, понимаешь?
Советник соглашался с царем. Он ухмылялся. Борис не ударил бы его: пощечина отозвалась бы даже в Лондоне. Оглядевшись, он доверительно сообщил:
— Я послал сказать Кочо Стоянову и Даскалову, чтобы заглянули сюда. Незачем устраивать встречи с ними во дворце. Здесь все увидят их и поймут, что ваши люди советуют вам отправить войска на Восточный фронт и борются с моим влиянием на вас.
Царь обернулся. По аллее шли Даскалов и Стоянов. Борис не захотел выслушать ни рапорта, ни доклада. Схватил Даскалова за плечо. Отпустил его. Потом поздоровался с Кочо Стояновым.
— Генералы! Скажите, почему в моих полках разложение? Милостивые мои офицеры, выходит, гладят солдат по шерстке, а я что же?
Кочо Стоянов закусил губу. Помолчав, произнес:
— Ваше величество…
— Господа, я не вызову Костова. Я вам верю больше, чем ему. Даю вам месяц срока, два, пять, но очистите мои полки от скверны. Если в них есть десять коммунистов, уберите двадцать человек. Если нужно расстреливать, почему не приносите указы, не устраиваете процессы? Господа, я не вижу более верных мне людей, чем вы! Укрепите армию, и я дам вам повышение. Вы будете моими первыми помощниками.
Кочо Стоянов с улыбкой произнес:
— Ваше величество, покорно прошу разрешить мне заняться этим… я знаю, как…
— От моего имени, Стоянов, можешь делать все, только очисть армию от коммунистов!
Борис исчерпал весь запас сил, потому что почувствовал головокружение, и медленно опустился на траву. Теперь он мог только слушать, но его раздражали голоса этих сынков бакалейщиков с погонами на плечах. Почему в этой Болгарии нет ни одного аристократа по крови, которому можно было бы верить в полном смысле этого слова! Перепачканные в большевистской крови, но все-таки крестьянские душонки!
— Ваше величество, Стоянов ничего особенного не добьется, — произнес Даскалов, глядя в землю. Он нашел в себе силы возразить, потому что знал, что в этот момент царю не на кого опереться. — Перережет две-три тысячи людей и…
— Двадцать тысяч! Пятьдесят тысяч, если понадобится! — крикнул Борис и развел руками. — Разве бог не уничтожил все человечество, чтобы оставить только Ноя?
Генералы пошли по аллее, ведущей к озеру. Царь выпрямился, вопросительно посмотрел на Лулчева и заметил:
— Ну как, хорошо?
— Если это не только угроза, ваше величество.
— Нет, дорогой. Официально я буду мешать им выполнять мой приказ. А вообще-то… знаете, на что я способен…
Генерал Даскалов шел молча.
— Послушай, Даскалов, ты почему так… — начал Кочо Стоянов.
— А ты почему?
— Даскалов, нужно!
— Знаю. Согласен. Хорошо, давай отправимся прямо отсюда в какой-нибудь полк. Соберем батальонных командиров, ротных, взводных, офицеров, подофицеров. Ну скажи, как ты обнаружишь коммунистов среди господ офицеров? А среди рядовых? Разве полиция сможет чем-нибудь помочь. А что даст тебе РО? По какому принципу построена нелегальная система большевиков? Можно ли, зацепившись за одну петлю, распустить весь чулок? В лучшем случае попадут к тебе в руки человек пять — десять. А еще сто как выявить? Вот если бы они взбунтовались! Вот тогда только можно их увидеть.
Кочо Стоянов махнул рукой. Остановился. Закурил сигарету, потом сказал:
— На всякий случай я начну через Костова нащупывать…
— Хорошо. Требуй от меня все, что тебе понадобится, но имей в виду — за это придется платить, братец. Немцы терпят одно поражение за другим. А царь пусть себе вопит, это его дело.
— Уж не думает ли он… — Кочо Стоянов выругался. Служба у царя была для него средством удовлетворения личных интересов, а они, кажется, замкнулись в тесном кругу антикоммунизма.
