– О, дорогой! – встряла Мэр. – Давай веселиться. Мине сегодня восемнадцать лет. О, где мои восемнадцать…
– Ты снова права, Мэр, – улыбнулся Вирт, – об этом возрасте приятно вспоминать.
Все рассмеялись, и я тоже. Впрочем, рада, что эта папина дискуссия не вышла за рамки и не превратилась в политические дебаты на несколько часов. Я приколола безделушку к платью и занялась другими гостями. Вирт отошел с родителем в сторонку. Они долго о чём-то беседовали. Через некоторое время к ним присоединился Генрих.
Наблюдая за этой троицей, я болтала с Мэр и другими приглашенными людьми. Глядя в сторону близких мне мужчин, невольно ухмылялась. Это не была улыбка радости или теплоты, которая обычно появлялась у всех, кто души не чает в близких. Рад их присутствию.
Я подозревала, что их уединение и отрешение от общего веселья и торжества связано с очередными политическими планами. Своеобразная шахматная игра, в которой группа поддержки чемпиона заранее просчитывала возможные ходы противника и риски.
После моего триумфального восхождения в должность фаворитки и доверенного лица Суверена, моя семья и Вирт стали на свой лад раскручивать карусель внутренней и внешней политики. Я и не знала, что они втроём, объединившись, могли совершить так много.
Стратегия, тактика, ожидание, нанесение точного удара по той или иной персоне. Это удивительным образом не увязывалось с моими представлениями о людях искусства. Всегда считала близких людей романтиками, а не жесткими, изворотливыми дипломатами. Не знаю, почему, но две реальности никак не желали умещаться в голове. Я продолжала смотреть на родню и Вирта через призму детского восприятия и каждый раз разочаровывалась, сталкиваясь с действительностью.
Генрих, папа и Вирт собрались, чтобы обсудить очередное дело. Хороший повод – день рождения. Впрочем, они могли найти и другой или встретиться вовсе без повода. Поглядывая в сторону мужчин, я понимала, что скоро папа позовет меня и объяснит детали очередного дела. Я чувствовала неприятие к ситуации и желание получить хоть немного веселья, перед тем, как со мной оговорят нечто государственное и важное. Подскажут, как вести себя и что просить за услугу.
И я танцевала, пела, хохотала на собственном празднике, чтобы заглушить войне приятия и, наконец, услышать голос разума, который увещевал: «Всё для семьи, всё для народа». Конечно, это был папин голос. Только он умел отрешенно, не считаясь с разумными доводами остальных членов семьи, рассуждать об общем положении дел в народе и достижении блага для всех.
Если бы не Мэр, Генрих и Вирт, папа ничего не просил бы за услуги. Патриотизм и вера в истину – папино всё. У меня выработалось стойкое неприятие ко всему такому кардинальному и жесткому, как эти два чувства, разъедавшие отца. Я правда считала, что они разъедали его изнутри, и потому позиция остальных членов нашего кружка по политическим интересам нравилась мне больше.
Да-а-а, вопреки моим ожиданиям хороший был день рождения, особенно заключительная часть. Вирт позвал меня прогуляться в сад. Часть гостей осталась играть в шарады, другие разбрелись кто куда.
Мы с другом шли по дорожке между деревьев. Нас окружали запахи ночных цветов, а Салана, сменившая Красную звезду на небе, благостно одаривала своим серебристым светом. Её сияние поддерживали мелкие светлячки и блуждающие огоньки дронов. Создавалась причудливая атмосфера. Я мысленно молила Вирта, чтобы он не вздумал говорить в такой миг о предстоящих делах. А он и не стал болтать, а просто сделал кое-что, и оно изменило мою жизнь, разделив на «до» и «после».
Вирт неожиданно остановился, и мне пришлось замереть напротив. Глубоко вздохнув, друг произнёс:
– Ты будешь смеяться, но… Я знаю, что у вас с Генрихом дружеские, едва ли не братские отношения. Не перебивай, пожалуйста, Мина. У меня самого хорошо получится сбиться… Так вот, он заверил меня, что не претендует на тебя, как на женщину, хотя ты очень красива. У него есть возлюбленная, и ты, вроде бы, рада за него. Других поклонников, с кем бы у тебя были серьёзные отношения, у тебя нет, что в разы облегчает моё существование и душеное состояние. Если бы какой-то знатный «петух» стал бы… то я… Ладно, это всё к тому, что я люблю тебя.
– Я тебя тоже люблю, – улыбнулась я. – Над чем смеяться?
– Моя любовь иного свойства… Я люблю тебя как… женщину. Старый болван…
Меня неожиданно пробила дрожь, сердце сжалось, дышать стало трудно. В горле пересохло, а язык словно прирос к нёбу. Я молчала и тряслась.
– Прости, напугал тебя своими откровениями. Если захочешь, между нами останется всё по-прежнему.
Вирт обнял меня, как делал часто, когда я чего-то боялась или переживала. Погладил по голове, поцеловал в лоб. Всё как раньше, ничего не изменилось, и я могла решить, что мне всё привиделось. Но мне не показалось, Вирт признался в любви, а я не ведала, что с этим делать.
